— Вы забыли! — позвала она его, протягивая вывернутые ладонями руки к забытой им книге, но ее оклик прозвучал слишком поздно.

Недочитанная страница «Дьяволиады» была заложена золотыми четками, и, машинально загнув край листа, Маша поднесла украшение к носу, разглядывая змею, прижимавшую зубами свой собственный хвост. Она бездумно поддела ногтем плоский нос рептилии: пасть раскрылась, хвост выпал. Застежка.

«Не четки», — поняла она, не разбиравшаяся ни в антиквариате, ни в степени благородства металлов.

Брюнет не возвращался.

«Передам вечером через папу,» — здраво рассудила Ковалева, пристраивая украшения себе на шею, под ворот футболки, а книгу — в рюкзак.

Вздохнув, она подошла к двери и неуверенно взялась за выкрашенную масляной краской старинную ручку…

«Здравствуйте, мне нужно снять венец безбрачия».

Признаться в таком было стыдно даже себе самой, не говоря уже о молодой, золотоволосой Кылыне.

— Девушка, стойте, сейчас моя очередь! — властно скомандовал чей-то голос.

Маша послушно замерла. К ней спешили две женщины. Одна — та самая красивая брюнетка, с которой она встретилась при входе. Вторая — пухлая, крепко сбитая девуля с множеством косичек и блестящей сережкой в носу.

— Девушка, отойдите! — отдала приказ Катерина.

Она уверенно протянула руку к ручке, но Даша стремительно преградила ей путь и бесцеремонно осклабилась, выпятив пухлую нижнюю губу:

— Чего это ваша? Сейчас моя очередь, тетя! — нарочито презрительно процедила она.

За время работы в «О-е-ей!» Чуб заработала свирепую аллергию на всех катеподобных «хозяек жизни». Но если там она обязана была считаться с ними, то здесь — извините-подвиньтесь!

— Я занимала за мужчиной! Где он? — Этот вопрос Катя адресовала уже Маше.

— Он только что вышел, — промямлила Маша, пытаясь протиснуться на свободу. Она охотно уступила бы очередь им обеим, но Дашина спина, прижимавшая ее к двери, оказалась абсолютно нерушимым барьером.

— Уже ушел? — искренне расстроилась Даша Чуб.

— Вот. А я за ним занимала! — рявкнула Катя, окончательно выходя из себя.

Ее злил уже сам факт, что она обязана выяснять отношения с какой-то дурой-тинейджеркой.

С силой протиснув кулак сквозь Дашину подмышку, Дображанская вцепилась в Машины пальцы, сжимающие ручку двери.

— Это я за ним занимала, а тебя здесь и в помине не было! — возмущенно заорала Даша, отпихивая Катю животом. — Тоже мне, крутая выискалась! Думаешь, все тебе кланяться должны? Да пошла ты знаешь куда!

— Пошла на… — конкретизировала направление Катя.

Даша, получив, наконец, неприкрытое оскорбление, злобно лягнула Катю ногой и сделала ей подсечку, сопровождая это ответным матом — столь великолепным и искусным, что назвать его трехэтажным мог бы только дилетант — по количеству этажей тот рискнул бы поспорить с самым высоким нью-йоркским небоскребом!

Не удержав равновесия, подсеченная дама грузно завалилась на Дашу.

Даша — на Машу.

В то время как Маша с ужасом ощутила, что выбивает затылком дверь и летит на пол, увлекая за собой всю эту кучу-малу.

— Че-е-е-е-е-рт! — разъяренно прокричала Катя. Но вдруг издала нечто похоже на шипящее «х-а-а-а-а» и заглохла.

Преодолевая тяжелую ломоту в голове, Маша с трудом открыла глаза и тут же вскочила на ноги, напрочь позабыв про ушиб, поскольку увиденное ею было способно отбросить от земли любого…

Казалось, в кабинете бушует ураган.

Свистящий вихрь кружил по комнате вещи и бумаги. Ледяной порыв дунул Маше в ухо, и, как это часто случалось с ней зимой, она мгновенно оглохла и в то же время расслышала вдруг, что в утробный вой ветра вплетаются еще множество голосов, смеющихся, шепчущих, улюлюкающих.

А по высокому потолку, словно огромный сумасшедший паук, металась страшная уродливая фигура.

— Больно!!! — застонала она. — Как больно!!! — вонзаясь посиневшими ногтями в вывернутое болью горло, как будто пыталась разорвать свою сморщенную кожу в клочья.

— Мамочки, — прошептала Маша, хватаясь за чью-то руку справа.

— Черт, — эхом прошелестело справа от нее.

— Вот это да! — потрясенно выхлопнула Даша и обмерла, позабыв закрыть рот, — женщина услышала ее!

Она замерла, мелко трясясь и не сводя с них исступленно-страстного взгляда. Резкая боль полоснула Машу по глазам, и она закрыла их, чувствуя, как из-под ресниц ручьем потекли слезы.