— Это его родственница?

— Нет, — пьяно прошептала Даша. — Она…

— Это я виновата в его смерти! — четко и убежденно произнесла Маша, виртуозно выговаривая каждую букву.

— Может, укольчик? — нежно предложил врач.

А до Даши дошло: все это время Маша повторяла про себя одну эту фразу!

— Не надо укольчик, — отмахнулась Чуб. — Мы сами…

— Так, так, — задумчиво протянул доктор. — Там милиция в холле. Молодой человек уже дает показания. Они ждут вас.

Он повелительно кивнул стоявшей неподалеку бирюзовой сопровождающей, оставляя ее на страже их истерики, и сосредоточенно пошел прочь, засунув руки в карманы.

— Маша… — пролепетала Даша.

— Я не верю, — сказала Маша отчужденно. — Он жив.

— Нет, — с состраданием заломила руки подружка. — Он умер. Катя его сбила. Не могла не сбить. Ты выбежала… — Она осеклась, испуганно выкатив глаза: упреки сейчас были более чем лишними. Напротив, насколько она знала Машу, следовало срочно придумать ей оправдание, прежде чем та выбросится из ближайшего окна.

— Да, — деловито подтвердила та. — Это я виновата.

— Нет, нет! — бросившись к ней, Даша порывисто обняла подругу, прижимая ее к себе.

Но оправдания не было! Поступок Маши был глупым и фатальным. И ее так и подмывало спросить, с горькой, упрекающей болью: «О чем же ты думала? Чего ты ждала?»

— Не думай об этом! Слышишь, не думай! — попросила она, разглаживая ладонью Машины пушистые волосы.

— Я хотела ее остановить. С ней было что-то… плохое. Ее нельзя было отпускать.

— Да! Да! — с готовностью согласилась Даша на все на свете.

— Это я виновата в его смерти.

— Нет! Что ты?! Нет!

— Нет.

Маша медленно, но решительно высвободилась из дружеских объятий Чуб и, откинув голову, вгрызлась в лицо Даши испепеляющим взглядом.

— Нет, — твердо повторила она. — Не я — ты! Ты во всем виновата! Если бы не твое зелье… Я же говорила, говорила тебе… нельзя! — закричала она на весь коридор, с ненавистью отпихивая Чуб обеими руками.

Даша молча смотрела на нее, оглушенная этим внезапным упреком. Ее грудь словно похолодела с изнанки: «А ведь она права…»

— Он не любил меня! — страстно застучала Маша ладонью по груди. — Он никогда меня не любил! Если бы не Присуха, он бы никогда не бросился…

— Но ты бы погибла!

— Это мое личное дело, умирать или нет! — закричала она. — Слышишь, мое личное дело! Он не обязан был умирать вместо меня! Он не должен был умирать из-за моей глупости! — возопила неумершая так, что бирюзовая медсестра невольно сделала шаг к ним, засовывая руку в топорщащийся шприцом карман.

Затормозило же ее только непроясненное человеческое недоумение: что за странная разборка между нелогично поблажливой невестой и возмущенной ее же гуманностью виновницей гибели красавца-жениха?

— Я должна была умереть, а не он! А ты, считай, заставила его! Против воли! Ты никогда не думаешь, прежде чем делать. Тебе все — шутки! Все люди — ляльки! Ну что, доигралась?!

Плюнув на логику, бирюзовая медсестра быстро пошла к ней.

— Нельзя так рассуждать! — отчаянно взмолилась «невеста» со слезливыми спазмами в голосе. — Если так рассуждать, — безнадежно оправдывалась она, — то виновата не я, а тот, кто уронил мороженое. Или тот, кто затеял все это. Если бы не он, я бы никогда эту книгу не получила…

С ловкостью профессионального фокусника рука сестры молниеносно извлекла из кармана шприц и сняла колпачок с иглы.

— Нужно успокоиться. Вам лучше сейчас успокоиться. Давайте-ка закатим ей рукавчик… — заботливо воззвала она к Даше.

— Не надо, мы сами, — рявкнула та, потому что Маша вдруг успокоилась без всяких укольчиков и, озаренно глядя в никуда, вцепилась в свою правую грудь.

— Нужно…

— Не нужно! Все в порядке. Мы уже уходим!

Помедлив, медсестра вежливо отошла на расстояние, на секунду мучительно возненавидев белокосую папуасскую невесту, явно не любившую своего прекрасного жениха, но тут же усмирив человеческое профессиональным: «Это шок, бедняжка сама не знает, что говорит…»

— Книга, — восторженно прошептала Маша, наклоняясь к напряженной подруге. — Там есть воскрешение!

— Воскрешение?

— Мы можем воскрешать мертвых! — шепотом прокричала ей Ковалева, распахивая глаза.

— Да? — уточнила Даша, еще не понимая, бред это расстроенного Машиного воображения или очередная невероятная правда. — Но книга у Кати, — только и смогла сказать она.

— Это неважно, неважно… — лихорадочно застрекотала Маша, и Даша поняла, что она держалась вовсе не за грудь, а за нагрудный карман полосатой папиной рубахи, из которого вываливала сейчас непонятные, маленькие и аккуратные бумажки.