Но все это, уже бесконечно отданное ему навсегда, оказалось столь же бесконечно ему не нужным. И теперь она больше не знала, что делать со всем этим — своей жизнью, своим запоздавшим на девятнадцать лет «да», самой собой, — кроме как выбросить, вышвырнуть, выйдя отсюда в ближайшую урну, сесть на скамейку и заплакать. Потому как не было больше ее Миши, именно оттого, что для Миши не было больше никакой Маши!

А значит, ее не было вообще!

Ибо она была уже только для него.

— Семадени? Тот маскарад. Я помню… — в замешательстве произнес Михаил Саныч, всматриваясь воспаленными зрачками в глубь себя. — Та девушка… Надежда. Но разве то были вы? Вы так молоды.

— Вы помните меня?!

— Вы совершенно не изменились, Надежда Владимировна.

Его слова прозвучали почему-то как вопрос. Врубель пугливо потрогал взглядом ее лицо — губы, кожу у глаз, просящий подбородок, — словно по-прежнему не веря в то, что она — она, и в то, что женщина, стоящая сейчас рядом с ним, существует на самом деле.

Но это не имело значение!

Поскольку она БЫЛА!

Пусть даже пустым, полустершимся воспоминанием…

— Я вспоминал вас. Часто, — вымученно улыбнулся он. — Все так. Вы должны были прийти. Я ждал…

— Ждали меня? — «Двадцать лет спустя?!»

— Я знал, что не вынесу эту ночь, — зашибленно сказал Врубель. — Только не в Кирилловскую! — переменился он в лице. — Только не здесь!!! О-о-о…

Он шарахнулся от нее. Натолкнулся на стол. Вскрикнул и заметался по номеру, хватая и бессильно роняя вещи: женский портрет в кожаной оправе, потрепанный дорожный несессер, грязную бритву с засохшей на лезвии пеной.

— Михал Саныч!!!

— Надя! Надя! — припадочно закричал тот, старательно оббегая Машу блуждающими, одержимыми глазами. — Мы должны уезжать! Немедленно. Из этого Города. Надя, где ты? Он убьет меня!

— Михаил Саныч! — шагнула к нему изрядно напуганная Ковалева.

— Я не поеду в Кирилловку! Не прикасайтесь ко мне! — взвыл он, заслоняясь от нее трясущимися руками. — Я лучше убью себя! — Он схватил брошенную бритву…

Он был сумасшедшим! Уже был. Она видела это сейчас. А она была для него… Привидением!

Да и кем еще она могла стать, явившись через двадцать лет такой же нелепо двадцатилетней?!

— Михаил Саныч, вы не поедете туда, обещаю! — зарыдала Маша от страха и подломившей ее плечи страшной вины.

— Вы обещаете мне? Верно?

— Клянусь Богом! — поспешно подтвердила она, не понимая, почему ее абстрактное обещание вдруг угомонило его.

— Я вам верю! — Сумасшедший замер, тяжело, рвано дыша, прислонившись согбенной спиной к оклеенной дешевыми гостиничными обоями стене; нахлынувшее безумие отступало. — Я помню, вы обещали мне тогда, когда я был никем… — сбивчиво заговорил он. — Я вспоминал после. Все так… Надежда Владимировна? — вскрикнул он резко, слепо глядя в другую сторону.

— Я здесь, — пискнула Маша.

— Да, вы здесь, — удовлетворенно закивал он, все так же взирая не на нее, а вглубь — в туманы собственного усталого разума, откуда, по его мнению, и явилась пред ним его Надежда Владимировна. — И не случайно, именно в сегодняшний вечер, когда Надежда покинула меня… Она не должна была оставлять меня одного. Но я не виню ее. Нет. Это слишком. Смерть отца, болезнь матери, безумие мужа… Полгода ее даже не допускали ко мне… И вот Саввочка. Наш бедный мальчик. С тех пор как он умер, Надя все молчит. Не произнесла ни слова… Я сам. Все сам. И гроб, и похороны. А потом она ушла, я не знаю зачем, одна… Она не простит мне. Смерть сына… Я не должен. Не должен был приезжать сюда. Это все он. Он забрал его… И Надин голос. Она больше не сможет петь. А я не переживу эту ночь… Я знаю, поутру они свезут меня в Кирилловку. Но раз вы обещаете мне… Да, Надежда Владимировна?

— Обещаю, Михаил Саныч, — страдальчески пообещала Маша, находясь в безвольном окоченении оттого, что уразумела вконец, что за день ей должно было узнать, — День Похорон Его сына!

Выходило, он умер в Киеве… И нервозно коснувшись своего шелкового лифа, Маша вдруг осознала: так неуместное тогда — ранней зимой 1884 года — сейчас ее черное траурное платье столь точно и страшно соответствовало и времени, и событию, словно кто-то, решив сыграть с ней черную шутку, подстроил их сегодняшнюю встречу в аккурат под выбранный ею наряд.

— Вы не попадете в Кирилловскую лечебницу, — повторила она.

«Вы никогда не лечились в Кирилловской больнице, это я знаю точно!»

Художник кивнул, словно ждал от нее этих самых слов, и без сил опустился на диван, поместив на коленях обвиснувшие руки.

— Какое счастье, что вы пришли, — устало сказал он в никуда. — Пусть вас нет, все равно… Я знаю… Вы спасете меня. Мне только уехать. Только уехать, — униженно попросил он. — А там все одно… Я знаю, я заслужил. То моя кара. И Саввочка, и Надя. Я не должен был писать Пречистую Деву…