— Быть может, у нас так много квартир? — толкнула идею Чуб, сверкая горящими чудом глазами.

Она бесцеремонно сорвала один из ключей, рядом с ним на металлическом кольце висел картонный брелок «Меринговская улица, 7, кв. 4».

— Где это? — заинтригованно спросила Чуб.

— Это нынешняя Заньковецкая, — растерянно протянула Маша. — Какой-то знакомый адрес…

— Нет, — с сожалением отвергла прекрасную идею Даша. — Это место я знаю. Там офис одной концертной фирмы. Странно… Но метлы, Масяня, метлы! — снова пришла в восторг она. — Ты понимаешь, что это значит? Мы будем летать! На небо! На самом деле!

Вырвав из шкафа ближайшую метлу, она немедля вскочила на нее верхом и пару раз радостно подпрыгнула в воздух.

— Но это же ужасно неудобно, — деловито сообщила она подруге. — Палка врезается в пах! Нужно хотя бы седло сюда прикрутить!

Люди покоряют Киев, покупают квартиры и дома, книги и дорогие вещи. И завладев ими, думают, что этот Город, дом, вещь принадлежат нам. Но на самом деле это мы принадлежим им, и они переживают нас и меняют «хозяев» на новых и новых. И мнящие себя владыками оказываются лишь случайными встречными, мимолетными увлечениями, кратковременными браками в бесконечной жизни Города, дома, вещи.

Версаль давно не принадлежит Людовику XIV, но «король-солнце» будет вечно принадлежать Версалю, точно так же, как Кий, Владимир Красное Солнышко и Ярослав Мудрый навсегда останутся собственностью Киева. Нет фамильных украшений, нет родовых усадьб — они равнодушно меняют фамилии и семьи, забывая или внося в свой богатый послужной список тех, кто их любил, и тех, кто убивал ради них, и тех, кто тратил на них свою жизнь…

Еще вчера молодая женщина Кылына раскладывала по коробкам сладкие травы и клеила на них дотошные бумажки с названиями, чтобы при надобности отыскать их без труда. Она была деловитой и запасливой и содержала свою квартиру в идеальном порядке, не зная, что меньше чем через сутки и квартира, и порядок изменят ей с буйно кипящей и случайной Дашей Землепотрясной, которая сейчас с жаром потрошила кладовки и шкафы, флегматично принявшие новую власть. И только один вредный кот Бегемот остался верен своей прекрасной золотоволосой хозяйке. Но рано или поздно, он тоже захочет есть.

«Я отдала вам все. Но не радуйтесь этому! Мой Город — не подарок вам, а проклятье!» — вспомнила Маша и подумала:

«А почему Кылына считала Город своим? Или я ослышалась и она сказала „горе“ или „гора“?»

С трудом удерживая в объятиях расчлененные ударом о лестницу музея останки велосипеда, Маша, пыхтя, вылезла из яра под Старокиевской горой. Даша послала ее за седлом. Но, во-первых, оказалось, что у нее попросту не хватает сил открутить его самой, во-вторых, при виде несчастной груды металлолома Маше вдруг стало до слез жалко родительского подарка. Наверняка отец починит его, и…

«И этот велосипед еще переживет меня», — философски подумала его владелица.

«Вы умрете прежде, чем рябая станет любой, а боль сгорит в огне!»

«Быть может, привидения, которые якобы обитают во всех старых замках и особняках, — это души людей, которые не могут смириться с изменой своих домов и вещей? В таком случае, здесь, на Старокиевской горе, должен быть целый штат призраков».

— Вот это и есть та самая Лысая Гора!

У ограждающего яр со стороны музея символического заборчика из круглых низкорослых столбов, скованных обвисшими до земли черными цепями, стояла сомнительная парочка. Белобрысый парень, поставив правую ногу на цепь и покачивая ею, словно на качелях, указывал гордым пальцем куда-то за Машину спину. Темно-русая девушка рядом с ним скептически проследила за его рукой.

— На ней 1 мая в Вальпургиеву ночь собираются киевские ведьмы. Праздновать День международной солидарности всех трудящихся! — В его голосе слышался ироничный апломб: очевидно, белобрысый считал себя знатоком и пытался произвести впечатление на свою спутницу.

— Это не Лысая Гора, — возразила девушка холодно. — Лысая — там. — Ее указательный палец полетел куда-то вдаль. — Та, на которой Павловскую психушку построили!

Несмотря на неудобную тяжесть велосипеда, Маша вздрогнула беззвучным коротким смешком и чуть не выронила скрюченное колесо.

«И отчего, — не без оснований удивилась она, — никто не развесит на них таблички? Это ж наша национальная достопримечательность! Все знают, что Лысая Гора — в Киеве. Но где она и сколько их на самом деле — толком не знает никто».

Последнее было не удивительно.

За сотни лет существования Города летописные киевские горы претерпели немало реинкарнаций, и каждая новая жизнь дарила им нового владельца, дававшего ей свое имя, в обилии которых путались даже профессионалы. Маленькую гору, провозглашенную Лысой белобрысым, звали Детинка, или Клинец. А большую, расположенную справа от Старокиевской, — и Хоревицей, в честь брата Кия — Хорива… И Замковой, в память построенного на ней в четырнадцатом веке и сметенного триста лет спустя величественного воеводского замка, с подъемным мостом, опускавшимся через нынешний Андреевский спуск на гору Уздыхальницу… И Киселевкой в честь последнего воеводы Адама Киселя… И Флоровской, поскольку с другой стороны горы прилепился действующий и доныне Флоровский женский монастырь и на серых дореволюционных фотографиях гордую макушку горы украшала его Троицкая кладбищенская церковь. И как-то еще…

И, естественно, Лысой!

Да и какую из многочисленных киевских гор не обзывали Лысой хоть однажды, если, как верно объяснила Маша Даше, только официально признанных их насчитывалось целых четыре?

«Нет, точно нужно таблички вешать, заодно бы и написали, какая из них первая, а какая — вторая? И как их вообще считать: по старшинству или слева направо?»

Оглядываясь на спорившую парочку, Маша врезалась в живот какой-то экскурсии и, испуганно извинившись, то ли выронила, то ли положила на землю свой металлолом и энергично затрясла затекшими руками.