Шрифт:
— …и предложишь мне остаться с тобой…
— Да. Но перед этим мы выйдем на мост, и я подожду, пока ты бросишь кольцо через плечо в воду и будешь смотреть мне в лицо: не дрогнет ли на нем хоть один мускул.
Что он говорит?! Откуда, откуда знает? Кому я рассказывала эту чушь? Я что, сплю?.. Меня действительно не интересовала эта бархатная коробочка.
— А потом ты скажешь, что у тебя есть вот такой дом, — я кивнула на беленький «домик Барби», стоявший на противоположной от ресторанчика стороне. На его пороге сидела пара пожилых людей в высоких плетеных креслах, поставленных по обе стороны от входной двери. Он листал газету, она вязала.
Джон хитро улыбнулся. Я ответила улыбкой:
— Что-то не так?
— Да, но не совсем…
— 0! Неужели это вилла на берегу океана? И — белый лимузин? И ежегодная рента в пять миллионов баксов?
Мы расхохотались.
— Я знаю, что тебя это не волнует, — наконец произнес он. — Не та наживка, на которую тебя можно подцепить…
— А какая же — та? — спросила я, заинтригованная тем, что же он может предложить.
Он молчал слишком долго. А потом испытующе посмотрел и сказал три простых слова:
— Любовь. Верность. Вера.
По спине снова побежали мурашки…
Я кивнула головой, прогоняя наваждение. Слишком далеко мы зашли. Нас обоих трясло.
— Хорошо, — сказала я. — Мы начали с конца. А теперь вернемся к началу. Так безопаснее прийти к решению. Зачем ты притащился на эту ферму?
— Я давно знаю Джейка. Он написал, что у них — очередное сборище, я и приехал. Все просто.
Да, все было слишком просто. Кроме того, что я уже успела услышать.
— Откуда ты знал, что действовать нужно именно так? — спросила, глядя в его глаза. Заметила, что он засомневался и на какое-то мгновение в глубине зрачка появилась льдинка маленькой лжи. Точнее — зародыш сомнения: сказать или не сказать…
— Мать… — коротко произнес он, будто подписывая себе приговор.
Все сошлось и стало на свои места. Быстро-быстро захлопнулась книжка, рассыпались пазлы, сложились в штабели белые стены кукольных домиков, ковриком свернулась трава. Мир стал белым. Я снова стояла на одной ноге на маленьком цветном кусочке. Как и раньше.
Миссис Макдин хорошо изучила меня за те три дня. Мне казалось, что я слушаю ее, а в действительности — она прислушивалась ко мне. Вот откуда этот взгляд — отстраненный и в то же время слишком пристальный, будто она заглядывает за пределы радужной оболочки — внутрь: в мозг, в душу. Куда-то глубже, возможно, в колодец своей молодости — сквозь меня.
— Она замечательная женщина, — сказала я, с трудом ворочая онемевшим языком. — Я рада, что мы познакомились. Она очень тебя любит…
— Любила… — поправил он, так же едва шевеля губами. — Она умерла пять дней назад. Дождалась меня. Рассказала о тебе, заставила тебя искать. И отошла умиротворенная…
— Итак, вилла на берегу, рента и белый лимузин… — пробормотала я, — это все не шутки…
— Я предложил другое, — напомнил он обиженным тоном.
— Но ведь я сказала об этом!
Мне было действительно больно, будто мне из зубов в одночасье выкручивали иглой все нервы без наркоза.
— Неужели это перечеркивает все остальное?!!
В этот момент небесные силы точно также работали над его зубами…
— Я понимаю… — после паузы сказал он. — Тебе это кажется брутальным… Я так и знал. Мать говорила, что ты — необыкновенная… Кстати, ты очень на нее похожа… Она считала меня потерянным, безумным. Но мы с ней были одинаковые и всегда чувствовали друг друга. Она знала, что мне нужно. И всегда была права. Она надеялась…
Я смотрела на него уже издалека. На первый взгляд все было действительно проще пареной репы: мать присмотрела невестку…
Но было нечто еще, что не давало мне возможности остаться на берегу океана, на вилле с итальянскими фонтанами и мебелью какого-то из Людовиков.
Он не мог этого понять.
И мне пришлось выставить кучу дурацких условий.
А потом мы приумолкли. Сели в машину. Он опустил верх. Ветер больше не щекотал его лоб моими волосами. Через полчаса мы остановились возле моего отеля. Наутро у меня вылет в Чикаго.