— Этого не может быть, — сказал ты.

— Полгода терпела, потом приехала. Сама, без Юпакши. Встретил как ни в чем не бывало, смеялся, шутил… А я смотрю на него — и в горле комок. Борода у него рыжая… у шестимесячного. Сыном зову, язык ровно ошпаренный, а он почувствовал. Бросил юродствовать, за руку взял и серьезно так: «Ты, мама, ежели противно, лучше не езди! Сама жизнь изгоем прожила, понимать должна — оно вдвое поганее, когда жалость, как помои из тряпки, выжимают!» Вот тут я сердцем и почуяла: мое! Пала ему в ноги: «Прости, — кричу, — дуру несуразную…»

— Это сон, — сказал ты. — Это ночной кошмар. Сейчас я проснусь и все будет по-старому.

— Угу, — откликнулся из угла трехлетний ребенок, скорчив гримасу и запуская мосластые пальцы в огонь бороды. — Давай просыпайся, папулька…

Сатьявати уже давно молчала, только всхлипывала украдкой, а Гангея все смотрел на обретенного сына и сутулился под тяжестью правды.

Почему-то все время мерещилось: вот он возвращается в Город Слона и знакомит раджу Шантану с внуком…

За все надо платить.

Вьяса вместе с обезьянкой мало интересовались тягостными раздумьями наследника — они дружно хлебали из одной миски душистое варево, временами ссорясь из-за особо лакомого кусочка. После первого знакомства и стычки с Крошкой-привратницей мартышка на удивление быстро сошлась с хозяином ашрама. Ластилась, копалась в колтунах, вовсю приставала к нему с многочисленными обезьяньими заботами и даже дала подержать свою драгоценную гирлянду из черепов — что для Кали было верхом доверия.

Они были похожи. Очень. Провал вместо переносицы, морщины избороздили плоть, похожую на застывший сок смоль-древа, массивные челюсти выпирают вперед… лапы до колен, ладони черпаками свисают, а мякоть самих ладошек розовеет младенчески!.. Словно в хижину забрался павиан-вожак с самкой-недорослем, осмотрелся и решил пожить денек-другой, до того момента, когда опять потянет на волю. Но Вьяса изредка прекращал шумно набивать утробу (будь Гангея менее взволнован, он бы заметил нарочитость поведения урода!) и в упор глядел на сына Ганги. В такие минуты разом отступало на задний план внешнее звероподобие, переставали смущать иссиня-черная кожа и волосы цвета каленой меди, даже светящиеся в темноте глаза выглядели обыденно. Мало ли, у одних зубы кривые, у других шрам через всю щеку, третьи глазищами сверкают… Бывает.

Крылось в облике Вьясы нечто, вызывающее в сознании давний образ Рамы-с-Топором, сурового гуру — в самом начале обучения, когда учитель все еще чувствовал себя отщепенцем, одним против всех, он смотрел также. Готовясь в любую секунду ударить и втайне надеясь, что не придется.

И еще: когда Вьяса громогласно сообщил, что ему приспичило выйти по нужде — Гангея на удержался и выглянул в щель, провожая сына взглядом. Тот, забыв о личине, шел ровно, почти степенно, разо перестав горбиться и подпрыгивать как одержимый, со спины он и вовсе походил на обычного взрослого мужчину, озабоченного поисками укромного уголка.

До возвращения Вьясы обезьянка нервничала и поминутно дергала Гангею за край одежды. Даже есть перестала.

— Далекий от сути появления и исчезновения обречен удивляться, — пробормотал наследник, цитируя любимое изречение того самого брахмана-советника, который спал сейчас в лагере сном праведника.

И позавидовал старцу: далекий не только «от сути появления и исчезновения», тот был сейчас далек и от прочих земных горестей.

— Ошибочка! — скрипнуло от двери. — Тот, кто не способен постигнуть возникновения и гибели существ, может позволить себе удивляться по-детски, разумный же забыл про удивление. Чему тебя учили, папулька? Баб портить?!

Вернувшийся Вьяса гулко хлопнул себя по животу, упал на четвереньки и поскакал к Кали, преисполненной ликования.

— Вот за это его и кличут Вьясой, — тихо шепнула женщина, склоняясь к самому уху Гангеи. — Сам Опекун Мира имя даровал. Отцу снова сон был: являлся Вишну, говорил — сын Спасителя мудрее мудрых, в материнском чреве все Веды с коментариями изучил! Я, один из Троицы, и то к нему беседовать прихожу, послушать, как он святые писания по-своему расчленяет… Зовите теперь подвижника Вьясой-расчленителем! Рыбаки-то его поначалу Черным Островитянином прозвали… да и по сей день зовут.

— Черным Островитянином? — переспоросил Гангея.

На благородном языке это звучало как «Кришна Двайпаяна». И из тишины прошлого, где плыл челн и рождались дети, растущие не по дням, а по часам, донесся еле слышный голос Рамы-с-Топором, аскета и матереубийцы:

«Только шиваиты знают правду: все смертные аватары Опекуна — или те, кто предрасположен к этому, — носят одинаковые имена. Иногда это прозвища. Кришна, то есть Черный, Кали, то есть Темная, или… или Рама, что значит Вороной».

Кришна Двайпаяна, Черный Островитянин, он же Вьяса-Расчленитель, сын Спасителя для всех, кроме матери и отца.

Настоящего отца.

— Не скучай, папулька. — Янтарный взгляд Вьясы проникал в душу и даже глубже. — Брось грустить, бывает хуже! Ты радуйся тому, что я тебя не люблю гораздо меньше, чем всех остальных. Почти как маму…

И наследник изумленно ощутил: в хижине пахнет сандалом. Как же он раньше не заметил…

— За что мне это? — спросил ты уже в челне. — Я нарушил долг кшатрия? Не чтил учителей своих? Посягал на женщин во время месячных очищений? Изнасиловал девственницу?! За что?!