Клювастый меняется в лице (если только его рожу можно назвать "лицом"!) и оторопело бормочет:

— Так ты и взаправду… тово… Владыка Индра? Ну, суры-асуры, угораздило влипнуть…

Однако бухаться на колени он и не думает. В общем, правильно, потому что только коленопреклоненных ракшасов, возносящих хвалу Громовержцу, мне сейчас и не хватало!

— Матали, — окликаю я моего суту, готового умчаться в любой момент, — проводи этих достойных ракшасов в казарменную кухню. И пусть их там накормят до отвала. Молока не давать! Козлятину пусть жарят или еще чего… Скажешь: я лично велел!

Восторженный галдеж оглашает окрестности, а клювастый нахал бухается-таки на колени.

— Владыка! Истинно, Владыка Индра! Верую! Всем сердцем!

— Да иди уже, иди! — отмахиваюсь я от уверовавшего ракшаса, однако тот не отстает. — Иди, говорю, а то все без тебя съедят!

И клювастый вприпрыжку уносится догонять колесницу со товарищи.

Я смотрю ему вслед и думаю о том, как мало нужно для счастья отдельным существам.

А мне что, много надо?!

Время идет, я стою, и втайне мне хочется, чтобы так оно продолжалось всегда: тишина, бессмысленный покой, заботы ждут, пока Индра соизволит обратить на них внимание…

Время идет.

— Шевелится, что ли? — бормочет за моей спиной Равана, разглядывая тело Опекуна.

И почти сразу выясняется, что не перевелись еще в Первом Мире Громовержцы.

Небо в очередной раз разверзается (ну что это за путь сиддхов такой, с которого все прямо на голову валятся?!), и из прорехи с оглушительным клекотом рушится Лучший из пернатых!

Разумеется, первое, что замечает Проглот: над бесчувственным Опекуном Мира склонился Равана. Вот-вот проклятый неблагодарный ракшас свернет шею обожаемому господину! И орел наш немедленно кидается на защиту Опекуна, всем телом отшвыривая Деся-тиглавца в сторону.

Будучи оскорблен в лучших чувствах и совершенно озверев от грубого обращения, Равана мигом вскакивает на ноги. После чего, полностью оправдывая свое прозвище, с утробным ревом прыгает к Гаруде, опуская на шею Лучшего из пернатых кулак-кувалду.

Ласка царя ракшасов вынуждает Гаруду затрясти головой и опасно накрениться, птицебог сипло каркает, а затем вперевалочку начинает обходить врага по кругу.

"Мертвецким колом".

Равана ждет, нехорошо скалясь в ухмылке.

Под деревом умильно хихикает Жаворонок, потирая ручки, — зрелище приводит достойного мудреца в восторг. Со стороны казарм раздаются вопли, они быстро приближаются, и, обернувшись, я вижу бегущих обратно ракшасов. Часть из них на бегу дожевывает куски парного мяса. Равана тоже отвлекается — и Лучший из пернатых вихрем налетает на Десятиглавца, стараясь ударом клюва раскроить врагу последний оставшийся у Раваны череп. Спасает Десятиглавца чудо. Белое такое чудо, похожее на ствол дерева шала, очищенный от коры, — оно хлестко падает на спину Про-глота в самый неподходящий момент! Птицебог приседает, разом став слаб в коленках, крякает беременной уткой…

Мой Слон-Земледержец счастливо трубит и вновь замахивается для следующего удара.

— А, так ты еще и хоботом! — мгновенно вспомнив свой старый визит за амритой, клекочет Гаруда, проворно ковыляя в сторону. — Тебе что, мало тогда досталось?! Мало, да?! Да я всю Землю… на одном крыле… — И Проглот начинает быстро увеличиваться в размерах.

Сзади к нему уже подбегают ракшасы-охранники, Айраватта трубит без перерыва — и я понимаю, что шутки закончились.

Оранжевые сумерки в испуге шарахаются прочь, многоцветье туч накидкой обволакивает мои плечи, острый аромат грозы заполняет пространство, и все окружающее — Проглот, Десятиглавец, Словоблуд с Жаворонком-сыном, гневный слон-Земледержец, распростертый на земле Вишну, кусты, деревья, беседки — стремительно проваливается вниз.

Я врастаю в боевой облик, которым не пользовался со времен сожжения леса Кхандавы, в мощь Стосильного, в ярость Стогневного, в доспех Крушителя Твердынь — я исполином возношусь над несостоявшимся побоищем и оттуда, из грозового поднебесья, замахиваюсь огненно-золотым перуном.

Тишина.

Преддверие бури.

И оглушительный громовой раскат вынуждает всех застыть гранитными статуями, когда я ломаю перун об колено, не позволяя пламени обрушиться на Обитель.

Обломки вспыхивают и почти сразу гаснут в складках косматой накидки.

— Индра, ты чего? — ошарашенно спрашивает Лучший из пернатых, спешно уменьшаясь и косясь на меня из бездны под моими ногами.

— Пр-р-рекр-р-ратить! — рокочет в ответ поднебесье.

И, видя, что последний довод оказался вполне убедительным, я, не торопясь, принимаю обыденный облик.

— Вы же чуть не затоптали его, дураки, — укоризненно обвожу я взглядом драчунов.

— Кого? — не понимает Гаруда.

— Моего младшего брата, — веско бросаю я, подходя к стонущему Вишну.

Сейчас он выглядит жалким и несчастным, мой маленький Упендра, младший из Адитьев, он нуждается в помощи, в защите — и все умные соображения Словоблуда не стоят в этот миг и ломаного медяка!

— Как ты, малыш? — Я присаживаюсь рядом с Опекуном, укладывая его голову себе на колени, и Вишну открывает глаза.

Глаза больной собаки.

— Спасибо, Индра, — чуть слышно шепчет он. — Ты всегда был… хорошим братом. Только маме не говори, ладно?

Бредит?

— Хорошо, не скажу, — обещаю я. — Как ты себя чувствуешь?