Шрифт:
Первую и последнюю.
7
На рассвете из Сакаи вышел человек в мирской одежде, с туго набитой походной сумкой; на плече человека покоился меч в лаковых ножнах из магнолии.
XV. ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ
ОЛЕГ
На станции было немноголюдно. Это в выходные дни тут не протолкнешься — народ спешит к дачам-соткам-огородам, возделывать и удобрять! — а будни, они и есть будни.
Трудовые, городские.
— Три билета до дома отдыха.
— Обратные брать будете?
Вопрос был задан таким тоном, что верилось: кассирша еще в дни молодости точно так же осведомлялась у колонн, идущих на запад:
«Берлин брать будете?»
— Будем, — прочувствованно ответил я, влажнея глазами.
И кассирша ощутила мой трепет. Молча дала билеты, сдачу и проводила взглядом, прикипев к окошку.
«Псих», — ясно читалось на ее лице.
Трудно было не согласиться. Я и сам-то знал: да, псих. Иначе сидел бы дома, вершил дела обыденные и никуда бы не совал свой горбатый нос, согласно просвещенному мнению здорового эгоизма. Лучше мгновение испытать стыд, зато потом наслаждаться покоем. Ремарк был умницей, цитировать его — сплошное удовольствие, даже если какому-то снобу он кажется излишне сентиментальным. Мы все пишем один сюжет, прав был Миха-балочный… один сюжет, один навсегда, и очень хочется наслаждаться покоем, вчера, сегодня и завтра.
На свете счастья нет, но есть покой и воля. Жаль, что покой нам только снится, и покойник перед смертью потел, радуя близких.
Слова, слова, слова… они что, все сговорились, эти умершие и живые создатели цитат?
Поодаль, на перроне, близ полупустой электрички, тусовалась компания студентов. Могучая кучка. Студенты были выспавшиеся и веселые, в отличие от меня. Терпеть не могу вставать ни свет ни заря. Странно: раньше, когда я честно полагал стипендию высшей мерой счастья, у нас было на троих по две гитары. Особенно при выезде на природу. У этих гитар нет, зато есть магнитолы и плейеры. Пожалуй, если порыться в рюкзаках, там вполне может обнаружиться ноутбук. Бремя белого человека желтой сборки.
Думаю черт знает о чем, лишь бы не думать о главном.
И правильно.
Чтоб не перегореть заранее.
Помню, на старом-престаром турнире, перед самым выходом на татами, один молодой боец-грузин приставал к своему тренеру:
— Шота, настрой меня на бой! Шота, ну настрой! Шота, волнуюсь — финал ведь!
Тренер молчал, топорща усы щеткой, пока горячему финалисту не объявили выход. Тогда седой кавказец достал из кармана английскую булавку, раскрыл ее и хладнокровно воткнул своему питомцу в левую ягодицу.
До середины.
— С-с-сука! — почти без акцента взвыл питомец и ринулся в бой, потому что время вышло.
Это был самый короткий бой на турнире: кажется, что-то около двадцати секунд.
Нокаут.
До вечера находчивый Шота прятался в моем номере, только хмыкая, когда по коридору в очередной раз проносилось: «Найду — зарежу!» К вечеру молодой грузин-чемпион постучался в нашу дверь. В руке он держал бутылку коньяка «Ахтамар».
— Это Шоте Зурабовичу. — Чемпион улыбался во весь рот. — Отдай и выпей с ним за его здоровье.
— Заходи, — сказал я.
Коньяк оказался удивительно славным.
С тех пор, за неимением рядом хладнокровного Шоты, обученного точно рассчитывать нужный момент, я сам носил в кармане булавку. Воображаемую — и старался думать о всяких пустяках, пока жизнь не объявит мой выход на татами. Главное: воткнуть стальное жало в собственную, горячо любимую задницу лишь тогда, когда все время вышло. Все, без остатка, и тогда вместо рефлексии или унылого потирания ягодицы ты кидаешься вперед.
— Я сейчас, — вдруг сказал Димыч, опуская туго набитую сумку на асфальт.
И пошел к студентам.
Знакомого встретил, что ли?
— Да нет, это Ксена, принцесса-воин! — донеслось от компании, явно в продолжение какого-то веселого разговора; и почти все студенты повернулись к нам спиной. — Готовится к очередному подвигу!
— Ничего подобного. — Димыч ловко внедрился в тусовку; я слышал его голос, но его самого практически не видел. — Это не Ксена. Это та девушка, которая в начале месяца искалечила шестерых насильников. Вы что, ребята, телевизор не смотрите?!
И через секунду он уже возвращался к нам.
Следом за ним, пунцовая донельзя, тащилась… княгиня Ольга!
— Я ее сразу засек. — Сумка покинула асфальт, вернувшись на плечо. — Она за студентами пряталась. Подглядывала.
Наш «хвост» судорожно комкала полы своей штормовки.
— Я… Олег Семенович, я вам домой позвонила… сказала, что с первого года…
Все было ясно, как Божий день. Эта красна девица, зная время нашей поездки на отстрел дикого Монаха, позвонила моей жене — и та, ничтоже сумняшеся, дала координаты.