Не зная, на какой час назначены похороны и когда их участников можно будет застать во дворе дома, где жил профессор, Елена поехала наугад, сообразуясь с личным опытом. Она рассчитала, что к часу или к двум пополудни все должны вернуться с кладбища. Уже позже, осторожно въезжая в забитый машинами двор, женщина запоздало сообразила, что можно было позвонить Татьяне Семеновне, которая наверняка знала все детали.

Однако, оказалось, что расчет был верен. Возле подъезда, где располагалась квартира профессора, толпилось не– сколько десятков людей, и скопление народу сразу привлекало к себе внимание. Втиснув машину под чье-то окно, Елена неуверенно приблизилась, твердя про себя, что ее никто не заметит среди этой пестрой публики. Здесь были люди самых разных возрастов – и ровесники покойного, и совсем молодые, похожие на студентов. Одеты пришедшие также были разнокалиберно, в толпе мелькали и норковые манто, и парусиновые куртки, и классические черные костюмы. Прислушавшись, Елена уловила среди гула голосов иностранную речь. Говорили по-немецки, по-английски и еще на каком-то языке, который она не смогла опознать. Чего здесь не было – так это праздношатающихся старух, которые, как правило, составляют нечто вроде античного хора на любых похоронах. Зрелище чужой смерти вызывает в них неодолимое желание вздыхать, качать головами, щедро приписывать покойному никогда не бывшие у него достоинства, будто пытаясь задобрить его, ко всему безразличного и пустого, как опорожненный сосуд, или обмануть кого-то невидимого, кто незримо наблюдает за происходящим.

Елене был незнаком мистический страх перед смертью, она относилась к ней просто, с равнодушием думая о том, что и ей когда-нибудь придется умереть. Собственно, она даже и не думала об этом всерьез, эта перспектива представлялась ей очень далекой и условной. Но сейчас, приближаясь к подъезду, отыскивая взглядом Михаила и Киру, Елена отчего-то страшно волновалась, до стеснения в груди, и ей даже хотелось плакать.

– Вы приехали?! – раздался рядом приглушенный женский голос, и она с радостью узнала Татьяну Семеновну. Женщина, повязанная черным гипюровым платочком, чинно стояла у ступенек крыльца, наблюдая за тем, как народ медленно втягивается в подъезд. – Правильно сделали. Больше народу – больше почету. Видите, сколько людей пришло? А ведь это только те, кто на поминки остался. Видели бы вы, что здесь творилось в десять утра!

– А что? – жадно спросила Елена, надеясь услышать что-нибудь о Кире.

– Человек сто явилось! – самодовольно произнесла соседка, как будто «почет» был оказан именно ей. – Ни войти, ни выйти, весь двор венками забили, их потом в автобус еле втиснули. Да, это похороны так похороны.

– А Кира, наверное, наверху? – догадалась Елена.

– Так вы знаете, что она приехала? – Женщина понизила голос до шепота и жестом отозвала собеседницу в сторону от крыльца.

Они отошли, и Татьяна Семеновна, захлебываясь от удовольствия, в ярких красках описала сцену утреннего появления падчерицы профессора в сопровождении какого-то молодого человека в штатском.

– У Натальи челюсть так и отвалилась, она ее не ждала! Никто не ждал, говорили, Кира в тюрьме, обвинение предъявлено, и вдруг!.. Шептались, пальцами тыкали, хоть бы покойника постыдились! Хотя девочка на них внимания не обращала. Так плакала, так плакала – тяжело было смотреть! Я сама, на нее глядя, слезу уронила. Все же сосед был, а сосед иной раз ближе родного…

Глаза словоохотливой женщины снова увлажнились, она торопливо промокнула их косточками сжатого кулака и сипло вздохнула.

– А Михаил был? Тот родственник профессора, на красном «ниссане»? – Елена продолжала осматривать заходящих в подъезд людей, и боясь, и надеясь увидеть знакомое лицо.

– Этот? С утра наверху. Все время вместе с Натальей. И на кладбище ездил, и вернулся первый… Что и говорить, ей одной не справиться с такой толпой! Тут распорядителя надо было нанимать!

– Так они и сейчас оба наверху?

– Все там, – кивнула соседка. – Вот жду, когда народ поднимется, тогда хоть чаю выпью. Да, вы же не знаете? Я устроилась консьержкой в этот самый подъезд!

– Сюда? – встрепенулась Елена. Ей сразу припомнилось, что когда она приходила в гости к Наталье Павловне, столик вахтерши под лестницей пустовал, и лампа на нем была погашена.

– Именно. А что, удобно, рядом с домом… Хотя деньги небольшие, но и работа непыльная. – Татьяна Семеновна как будто оправдывалась. – Конечно, это временно, я и сама не могу на себя такое взвалить надолго. Скоро на дачу начну ездить, а пока пару месяцев почему не подработать? Они тем временем найдут кого-нибудь на замену. Без вахтерши тоже нехорошо, сами понимаете, всякие шатаются!

– Да-да, – рассеянно отвечала Елена, провожая взглядом последнего, заходящего в подъезд гостя. Тяжелая дверь, подпертая кирпичом, осталась стоять настежь, будто ненасытный рот, готовый проглотить кого-то еще. – А прежняя вахтерша куда делась?

– Десять дней, как уволилась. Уж не знаю почему. Может, личные причины были, а может, с жильцами конфликтовала. Тут случаются такие войны, что тошно, вникать неохота! То в лифте окурки валяются, то мусоропроводы засорены, то свидетели Иеговы какие-нибудь просочатся под тем соусом, что в гости… А виноват всегда один человек! – И женщина выразительно постучала пальцем по груди. – Конечно, есть на кого все несчастья свалить! Я сейчас это на своей шкуре испытаю!

Тяжело вздохнув, она наклонилась, чтобы убрать кирпич, и, уже ступив одной ногой в подъезд, оглянулась на Елену:

– Войдете?

Та поторопилась принять приглашение. Ей не терпелось подняться в квартиру, взглянуть на Киру и отозвать в сторонку Михаила, чтобы вручить ему ключ, но пришлось задержаться на минуту у столика вахтерши. Татьяна Семеновна показала ей свое несложное хозяйство – электрический чайник, телефон и диванчик, застеленный пледом, с брошенной в изголовье подушкой. Женщина пояснила: