Глебушка, не дослушав до конца, свалился под кровать и забился в конвульсиях от нового приступа смеха. Евлампия, стоя за дверью, закрыла обеими руками рот, чтобы не прыснуть и не выдать своего присутствия. Старый Архип за ее спиной хохотал беззвучно, обнажив беззубые десны.

— Ну, право же, братец, я не думал, что ты еще так мал, чтобы не понимать трагедии! — в отчаянии всплеснул руками Борисушка.

— А я, братец, не думал, что умею так долго смеяться, — вылезая из-под кровати, задыхаясь, сказал Глеб.

«Он говорит! Опять говорит!» — ликовала за дверью Евлампия. Долее она не могла удержаться и, вбежав в комнату, обняла внуков.

— Ах вы, мои касатики, голубочки сизокрылые! Оба здоровы нынче, а давеча-то как напугали меня!

Глеб отстранился от няньки, Борисушка же, обиженно выпятив нижнюю губу, бросился к ней на шею и принялся жаловаться:

— Евлампиюшка, Глеб не понимает моей трагедии, смеется…

— Не надо сердиться на брата, — погладила его по голове шутиха и крепче прижала к себе, — ведь Глебушка твой первый слушатель. Если ему смешно, знать, трагедия не шибко удалась. А не попробовать ли тебе, Борисушка, написать комедию? Так часто бывает — то, что кажется печальным, на самом деле смешно, и, наоборот, смех часто кончается горькими слезами…

Она бы говорила и дальше, но вдруг увидела, что Глеб в страхе съежился, сразу сделавшись меньше ростом. Карлица обернулась. В проеме двери стоял князь Илья Романович, облаченный в черный бархатный халат. Он зловеще взирал на происходящее, словно ворон, узревший вдруг беззаботно прыгающих синичек.

— Почему мне никто не желает «доброго утра»? — раздраженно обратился он к присутствующим.

— Доброе утро, папенька, — первым отозвался Борис. Ровными шажками заводной куклы он подошел к отцу и поцеловал ему руку.

— Доброе утро, батюшка, — как всегда по-старинке, приветствовала его шутиха. При этом она не двинулась с места, и в голосе ее прозвучали холодные и даже пренебрежительные нотки.

Старый Архип хлопнулся перед барином на колени и плаксиво заныл:

— Прости, батюшка, за вчерашнее! Не ожидал я, что вернетесь так скоро…

— Ну-ну, встань с колен-то, — неожиданно ласково ответил князь. — Попал под горячую руку, не серчай… И ты меня прости, Борисушка, — он поцеловал в лоб старшего сына. — Отец твой бывает излишне крут… Ну, да отцу ведь можно и простить это. Ведь у него о тебе сердце болит.

Князя будто подменили. Таким добрым и разговорчивым, как в это утро, домочадцы его не видали, пожалуй, с тех пор, когда Наталья Харитоновна была еще здорова.

— И ты, Евлампия, меня не сильно ругай, — продолжал виниться князь. — Видишь, сам каюсь, публично.

— Ты, батюшка, никак, выпил натощак, с утра? — не узнавала его шутиха.

— Не пил и не собираюсь. Я только решительно желаю мира и согласия в своей семье! — заявил Илья Романович.

— К чему бы это? — недоумевала Евлампия.

Князь тем временем присел на кровать Глеба и, вынув из кармана халата большую конфету, протянул ее сыну.

— На, Глебушка, скушай, — ласково предложил он, — и больше не серчай на отца. Забудем былое, начнем все сызнова.

Глеб, однако, не торопился брать конфету из рук отца. Он по-прежнему глядел на него волком.

— Возьми, раз батюшка угощает, — подыграла князю нянька. Сердце ее в этот миг готово было выпрыгнуть из груди от счастья. Наконец-то отец подобрел к младшему сыну, нашел и для него ласковое слово.

— Ну, право, братец, не упрямься. — Борисушка подошел вплотную к брату и, подбадривая, похлопал его по плечу. — Конфекта, должно быть, вкусная. А не то я сам ее съем…

Он ловким движением выхватил из рук отца конфету и стал ее разворачивать, очевидно, желая подразнить Глеба.

— Не смей!!! — вдруг не своим голосом заорал Илья Романович. Он ударил Бориса по руке. Конфета упала на пол, и князь, вскочив на ноги, поспешно раздавил ее каблуком.

Все оцепенели. Борисушка, придя в себя, готов был уже разреветься, но отец, тяжело дыша, произнес:

— Пойдем, я дам тебе другую… Никогда не бери чужого… Я видеть этого не желаю…

Лицо его было налито кровью, в глазах стоял неподдельный ужас. Он сгреб Бориса на руки и вынес его из комнаты.

Евлампия пребывала в состоянии ступора. С ее глаз будто спала пелена, и миг прозрения был настолько тяжел, что слова застряли в горле. Осталось единственное желание — бежать из этого страшного дома куда глаза глядят.

Тем временем простодушный Архип, бурча что-то себе под нос, хотел убрать с помощью веника и совка раздавленную конфету, но Глеб закричал, подражая отцу: