– Зачем добивалась равноправия?

– Так они мне все надоели!

– А муж – в первую очередь,- говорил Андрей, выходя в коридор.

– Мы застигнуты! Побег отменяется. Но после всего, что было, я не могу оставить тебя с ним одну. Я тоже остаюсь здесь.

Борька повесил на вешалку свою спортивную куртку, чмокнул Аню в щеку, огромной своей лапищей пожимал руки Андрею и Виктору.

– А ты, кажется, из средневесов переходишь в первый тяжелый вес.

– Мелкая месть озлобленного мужа-мещанина. Пренебрежем.

Аня вгляделась внимательно.

– Борька, у тебя что-то случилось. С Ольгой?

– Как всегда: Брестский мир.- Он оглядывался, ища тапочки.- «И сказал бог: сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая». И за то будут даны тебе тапочки.

– Не будут даны,- сказала Аня.- Иди так, на улице сухо.

– Но микробы! На моих подошва до двух миллиардов микробов. И все болезнетворные.

– Еще смеяться будет! – Аня открыла дверь в комнату.- Иди!

– Зиночка! И как всегда – прекрасна. Постой, постой: я вижу что-то новое в прическе, что-то новое в лице.

– Оставь, пожалуйста.- Зина застыдилась, как девочка, и рукой на него махнула.

– Изведать неизведанное, изваять неизваянное…

– Ты все обещаешь.

Борька Маслов повалился на тахту, на застонавшие пружины.

– Вот дом, где я дома. Единственный дом на земле.

Аня всплеснула руками:

– Опять!..

– Приму поношение из уст твоих и чарку из рук твоих.

– Да? Можешь не надеяться.

– Ибо не то, что из уст, а то, что в уста.

– Из рук моих ты получишь сейчас завтрак.

С тем Аня вышла на кухню. Борька подложил себе диванную подушку под шею – он сидел, опершись спиной о стену,- подтянул к себе лежавшую на тахте книгу.

Любимое его занятие, любимейшее положение: с книгой на тахте, зажмуря левый глаз.

Чаще на боку лежа.

Однажды в момент своих семейных разногласий он прожил на этой тахте не вставая четверо суток. Дети затевали на нем игры, он засыпал под их голоса, просыпался, прочитанные книги шлепались на пол; стопка их под конец сровнялась с тахтой.

Разговаривал он с детьми преимущественно кратко: «Приблизьтесь!.. Изыдите!» А они обожали его. И сейчас, едва только голос его раздался, две головы всунулись в дверь: одна над другой. Две пары карих Аниных глаз смотрели на него. Таким от них потянуло теплом, что Борькины толстые губы сами поплыли в улыбке. Но он тут же остановил кинувшихся к нему детей.

– Изыдите, аборигены, с глаз моих. И обследуйте куртку.

А когда дверь за ними закрылась, сказал Андрею:

– Что делается, что делается! Лето не видал – ну, ну! Девка – красавица растет.

Еще наплачешься с ней.

– Пока что гадкий утенок,- говорил Андрей обрадованно.

– Помолчи. Твоей заслуги тут никакой. Авторство едва-а проглядывает.

Отвернувшаяся к окну Зина тем временем быстро начесала челочку перед раскрытой пудреницей. Она, быть может, и помаду обновила бы, но Виктор сказал самолюбиво:

– Ты смотри, что с бабами нашими происходит!

– Виктор! Какие ты пошлости говоришь! Фу!

– Спи спокойно, дорогой товарищ,- заверил Борька.- Разве Зиночка позволит?

Зиночка не позволит.

– Вот правильно, Борис,- сказала Зина.

Вошла Аня с подносиком в руках.

– Может, ты все-таки к столу пересядешь?

На красном глянцевом помидоре дрожали капельки воды, огурец – вчера сорванный с грядки, еще колючий; двумя масляными нерастекшимися желтыми глазами смотрела со сковороды яичница; на пышных оладьях вздувались и лопались радужные пузыри – вот так подавалось Борьке в их доме! Сидя перед всем этим великолепием, он только руками развел и взмолился жалостно:

– Аннушка!

– И не думай.

– Анюта! Единственно чтоб оценить.

– Меня нет.

– Не горло зачерствело – душа.

Аня глянула на него, вышла. Принесла в чайной чашке, будто от самой себя тайком, как приносят в кафе, где водку подавать запрещено.

– Хотели провести этот день с детьми. Последний день перед школой. Так вот на тебе…

Борька поднял чашку.

– Тост мой безгласен, ибо чувства слов превыше.

Он шумно выдохнул воздух, зажмурился, выпил.

– А этим двум не давай. Творческие работники, им вредно.