Не переставая шить, я думала. Бабушка отправилась на небесные похороны, завернутая в свой саван. Мой шелк символизирует мой жизненный путь, и каждый колокольчик должен нести в себе воспоминание. В старости женщина вспоминает: вот этот колокольчик я пришила в тот день, когда встретила своего будущего мужа, вон тот — когда родила своего первенца…

Наконец я пришла к выводу, что боюсь своей внутренней сущности.

Я снова подняла голову. Раскосые глаза Танцовщицы мерцали в свете нашей маленькой лампы. Она ждала, пока я заговорю.

— У твоих соплеменников есть души? — спросила я, надеясь из ее ответа больше узнать и о собственной душе.

Она задумалась, поглядывая на меня и не переставая работать. Между нами тускло мерцала притемненная лампа. Федеро замер с иглой в руке. Мне показалось, он радуется, что не должен отвечать на мой вопрос.

Наконец Танцовщица заговорила:

— Когда рождается ребенок, мы вплетаем в душу цветы и еду. Новую душу поглощают все на общем пиру… Таким образом, если впоследствии пардайн становится жертвой несчастного случая или болезни, его душа не умирает. Она продолжает жить во всех нас.

Любопытство преодолело во мне страх и досаду.

— Почему вы никому не открываете своих имен?

Танцовщица улыбнулась:

— Наши имена известны только нашим сердцам… — Она встряхнула шелк; послышался звон нескольких сотен колокольчиков. Не звенели только те, что застряли в складках материи. — Вот твоя душа, Зелёная. Не бойся за нее. Большинство людей так и не обретают свою душу. А у тебя душа осязаема, как… рука.

Звон колокольчиков снова напомнил мне бабушкину похоронную процессию. Я принадлежала бабушке, так как была дочерью своего отца, ее сына, чьего имени не помнила; мы жили в безымянной деревне на заброшенной селистанской дороге. Я не знала ни имени отца, ни имени, которым он называл меня. Федеро, купив меня, не удосужился спросить, как меня зовут. Для него я была просто «девочкой».

За годы, проведенные в поместье Управляющего, я многое забыла. В тот день я приняла решение: если каким-то чудом я останусь жива в ближайшие дни, я отправлюсь в Селистан и верну себе свою жизнь.

Мы пришили все колокольчики через два дня, ближе к вечеру. Мне помогали и Федеро, и Танцовщица. Мы шили втроем, время от времени тихо переговариваясь. Мы работали, готовясь к делу. Я замечала на материи крохотные пятнышки крови из исколотых пальцев; у меня от усталости отнимались руки. Зато работа была закончена.

— Если ты по-прежнему согласна нам помогать, — сказал Федеро, — мы еще до рассвета выведем тебя отсюда. Погуляй по улицам, появляйся в людных местах. Когда тебя арестуют стражники Правителя, у тебя будут свидетели.

— Арест при свидетелях немного безопаснее, — пояснила Танцовщица.

Я прижала к груди шелк; зазвенели колокольчики. Мы не знали, сколько их нужно пришивать, и остановились на четырех тысячах четырехстах — на двенадцати годах. Тихое звяканье колокольчиков напоминало дождь, который барабанит по металлической крыше. Прошлое снова нахлынуло на меня.

— Напиши слова, которые я должна произнести!

Танцовщица начертала в пыли на полу несколько слов. Я разглядывала их, а колокольчики тихо звякали в такт моему дыханию. Во фразе, которую написала Танцовщица, не было ничего сложного. Обращаться следовало к силам земли. Непонятно было, чем определяется мощь заклинания — намерением говорящего или же самим сочетанием звуков и спрятанного за ними смысла. Если верить Танцовщице, несколько слов служили кончиком нити, дернув за которую можно распутать клубок, которым Правитель привязан к жизни… и к престолу.

Федеро посмотрел на слова вместе со мной и кивнул. Танцовщица стерла их.

— У тебя есть вопросы?

Я посмотрела на него.

— Объясни, что значит «разделенная», — попросила я. — Я не знаю такого слова в языке моей родины, как и слова «захваченная». Все остальное я, пожалуй, сумею передать на моем языке.

Федеро произнес какое-то слово на моем родном языке и заодно пояснил, что селистанский язык называется «селю».

— Это слово означает, что кто-то дает что-то кому-то без всякой платы и не требует вернуть.

— Да, подходит, — кивнула Танцовщица.

— Ну а «захваченная»… — Федеро ненадолго задумался и произнес новое слово на языке селю. — Оно означает, что кто-то взял себе слишком много. Например… забрал себе весь урожай… возможно, не от жадности, а по глупости.

— Хорошо, — кивнула я.

Танцовщица спросила:

— Ты запомнила все слова?

— Да.

— Прекрасно… — произнес Федеро дрожащим голосом. Я поняла, что его мутит от страха.

Я разделяла его чувства. Мой гнев куда-то исчез, и мне тоже стало тошно.