Она говорила на селю; хотя я понимала, что вспыльчивость мне не поможет, я ничего не могла с собой поделать.

— Матушка, прошу, зовите меня Зелёная.

— Зелёная… — Старуха снова оперлась на свою клюку и некоторое время внимательно разглядывала меня.

Первое время я не отводила взгляда, а потом сдалась. Движимая любопытством и страхом — взрывоопасной смесью, — я не удержалась и спросила:

— Как вы догадались, что я убила человека?

Матушка Мейко хмыкнула и довольно долго не отвечала. Наконец она сказала:

— Девушки твоего возраста обычно не ходят с такими ножами, как у тебя. — Я невольно ощупала ногу — проверить, на месте ли мое оружие. Нож никуда не делся. — На дороге ты вела себя так, словно нож — это змея, а иногда — как будто нож твой лучший друг. Я сразу поняла, что когда-то этот нож оказал тебе большую услугу. Какую услугу может оказать нож девушке? Скорее всего, он спас ей жизнь… или, может быть, честь?

— И то и другое, — кивнула я.

— Ты знаешь о Праве смерти?

— Да.

— Убить в первый раз очень трудно. Убивать во второй раз легче. На третий раз убийство превращается в привычку.

Странно было слушать, как женщина, по возрасту годившаяся мне в бабушки, так непринужденно рассуждает об убийстве. Как будто убийство — дело совершенно обычное. Внешность и слова матушки Мейко располагали к откровенности.

— Я уже убила… двоих.

Матушка Мейко сразу подметила мое смущение.

— Только двоих?

— Только двоих.

Она снова хмыкнула и надолго задумалась.

— Ты как-нибудь отметила свои преступления?

— Меня страшно вырвало, а потом я долго плакала. — Я вздохнула. — Я помолилась за их души, хотя ни один из них по большому счету не был достоин моего сожаления.

Матушка Мейко так подалась вперед, что я испугалась: вдруг упадет с табурета? Затем она взяла меня за руку:

— В таком случае твоя душа еще при тебе. Возможно, здесь найдется для тебя место.

— Могу ли я убить в третий раз?

От улыбки матушки Мейко кровь застыла у меня в жилах. Сердце ушло в пятки.

— Да. Если ты найдешь в себе силы убить в третий раз.

— А… как же те, кто обладает Правом смерти?

— Моя милая Зелёная, как по-твоему, а мы-то кто?

Я надолго задумалась. Может быть, она и подослала уличных воришек следить за мной? Даже Маленький Карин мог подчиняться этой женщине. Пусть она уже старуха, пусть глаза ее почти не видят, а лицо покрыто сеткой морщин; она не менее ужасна, чем заговорщики при дворе Правителя в Медных Холмах.

В тот миг я боялась ее так, как не боялась никого в жизни. Я поняла, что отсюда мне никуда не деться. Не убежать от нее. Особенно в этом городе.

Я заставила себя улыбнуться, хотя матушка Мейко, конечно, понимала, что улыбка притворная.

— Тогда я с радостью воспользуюсь вашим гостеприимством!

— Никогда не видела, чтобы сюда принимали таких перестарков, как ты, — сказала мне девочка с заостренным личиком. Носик у нее был узкий, как у моей бабушки. При знакомстве она промямлила свое имя так быстро, что я его не запомнила. Облаченная в блеклое одеяние, она выглядела ненамного моложе меня. Похоже, ее приставили руководить мною. Следом за ней я шла по извилистому коридору.

— А обычно сколько лет… тем, кого сюда принимают?

— Я была младенцем, — с гордостью ответила моя спутница. — Меня подбросили к Двери Слоновой кости.

Меня тоже похитили в младенческом возрасте! Но никто не приносил меня к тайному входу в женский храм.

— Мне двенадцать, скоро будет тринадцать.

— Понятно. Ты ведь с востока? Из Бхопуры?

— Откуда ты…

Девочка покачала головой:

— В твоих вещах я увидела расшитый колокольчиками шелк. Только бхопурские крестьянки пришивают колокольчики к куску материи… Напрасная трата времени и сил! Впрочем, иногда крестьянки с востока выходят за здешних вельмож… И все-таки им не понять, что такое настоящее искусство!

Я воспылала немедленной и глубокой неприязнью к этой девочке.

— Я много путешествовала.

— Зачем? Все самое лучшее здесь, в Калимпуре.

Мы очутились в просторных покоях с высокой алебастровой ванной, вделанной в пол. Остролицая девочка тут же скинула свой небеленый халат, сняла сандалии. Грудь у нее была еще совсем плоская; я застеснялась своих холмиков.

— Пойдем купаться!

Мне пришлось дольше снимать с себя мужскую одежду. Когда я сняла сандалии и положила на пол нож, она присвистнула: