Я с опаской думал о том, что все мои усилия, потраченные на дорогу, все мои стремления и беспокойства ради последнего весеннего льда, сухого, расставшегося наконец со снегом и голубеющего на солнце, вдруг уйдут в пустоту – ведь на слоеном льду этого рыбацкого счастья, этого последнего льда, с незамерзающими лунками, с безумием рыб, явившихся из глубин, может и не быть… Тонкие, переложенные снегом ледяные слои-корочки под первым же весенним солнцем примутся плыть одна за другой, расходясь и проваливаясь по всему озеру черными промоинами – безднами.

Уж бог с ним, не надо сразу богатого тепла. Пусть еще и еще раз утреннее солнце поднимется из-за леса багрово и холодно, пусть еще и еще упадут на озеро косые стены сырой пурги. Только бы потянулся холод, только бы задержался как-то этот неверный лед!

Первая лунка оказалась, увы, несчастливой… Я отступил чуть в сторону, к глубине – мормышка ушла сразу метров на шесть. И снова никакого известия от жителей озера я не получил. И только из третьей лунки пришел ко мне окунек, небольшой окунек-палечник, как называют таких недомерков на этом озере старые рыбаки…

Здесь надо обязательно остановиться и привести всю шкалу оценки окуней, которая издавна утвердилась и прошла испытания временем в этих лесных северных краях.

Среднего размера и чаще всего попадающийся на крючок окунек именуется, согласно указанной шкале, окунем с ножик, с обычный кухонный ножик, который, правда, у каждого хозяина может быть своего размера. Но все равно окунь с ножик – это хорошая рыба, годная даже для рыбника, то есть для северного пирога с рыбой. Рыбу мельче в рыбник настоящий рыбак никогда не положит, чтобы не ударить в грязь лицом…

Следом за окунем с ножик идет окунь с вилку. Это рыбешка поменьше, но все-таки не такая зазорная – она вполне годится для ухи, и уха из таких окуней с вилку, могу засвидетельствовать, совсем неплоха.

Есть и еще один окунь, которым не брезгуют рыбаки, если попадается он сразу в большом числе. В шкале измерений эта рыбешка стоит ниже окуня с вилку и именуется окунем с ложку и идет на знаменитое сушье, сущик, который сушат в печи и заготавливают впрок, чтобы по зиме вместе с ухой из сущика пришла к тебе память о летнем озере, как приносит память об осеннем лесе суп из сушеных грибов.

И окунь с ножик, и окунь с вилку, и окунь с ложку (хотя и с чайную) – все это окуни, все это достойная внимания рыба, а вот палечник, попавшийся мне на крючок, это просто палечник – и все тут. И никогда не услышите вы в этих северных местах, что палечник – это тоже окунь. Хотя палечник – это все-таки окунек, но очень небольшой, размером всего с палец. И, честное слово, увидев эту ничтожную маленькую рыбешку, я готов был задать себе обычный для рыбака-добытчика вопрос: «А стоило ли ехать в такую даль за такой рыбой да к тому же везти за тридевять земель самого лучшего, крупного рубинового мотыля, купленного на Птичьем рынке по полтиннику за неполную спичечную коробочку?»

Если бы я принадлежал к подобному типу рыбаков, то моя первая добыча, безусловно, повергла бы меня в уныние. Но я не унывал и следом за палечником на супертонкую и суперпрочную леску благополучно вытянул с шестиметровой глубины второго, а затем и третьего окунька-недомерка.

Я выдержал и это. И, наверное, за это мое стоическое терпение озеро все-таки подарило мне первую, действительно окуневую поклевку. Правда, это был всего-навсего окунек с вилку, но это был уже окунек, рыба, добыча по существующей здесь шкале измерений вполне достойная внимания рыбака…

Ничего другого в этот день некогда для меня счастливый Острый мыс так и не подарил. Я насверлил повсюду лунок, в каждой лунке обнаруживал те же самые три слоя льда и два слоя снежной каши, но настоящих окуней ни в берегу, ни на берегу так и не нашел…

Сырая пурга не останавливалась всю ночь, порой она только чуть стихала, будто переводила дыхание перед новым набегом-нашествием, и к утру новые сугробы неприступными крепостными валами стояли по всей деревушке.

Солнце в это утро даже и не показалось, будто не хотело еще раз обманывать меня. Через снежные заряды я снова разыскал Острый мыс, но на этот раз не поймал даже палечника.

Весь день я месил ногами сырой снег, обходил знакомые заливчики-лахтейки, сверлил лунки вдоль тростников, которые запомнились с лета, облавливал известные мне луды, опускал мормышку с мотылем даже на двенадцатиметровую глубину, но к вечеру не наловил и на плохонькую уху.

Настроение мое падало, и я уже совсем не отмечал в себе той бодрости, которая была со мной в пути к заветному озеру. Я терял веру в свою, казалось, совершеннейшую современную снасть, терял веру в себя, в рыбу, в озеро, в погоду, а потому и не фазу поверил, что в природе что-то изменилось.