Тогда я всё боялся подойти. Около неё всё время крутилась уйма народа. Суетились, бренчали на гитаре. На гитаре я играть не умею, руки у меня хорошие, но на гитаре — нет. Я пробовал.

Поэтому стал письма писать. Ну что ещё делать? Говорю-то я плохо.

Писал, писал… Вот мы и стали созваниваться. По телефону — главное человека выслушать, я так понимаю.

Потом долго не виделись, но… Для себя я уже всё решил, но уговаривал себя: «Не мучайся, ей всё равно на тебя наплевать. Кому ты нужен с твоим общежитием и сорока рублями стипендии?..»

А сам вижу — не получается себя уговаривать.

И вдруг получаю письмо от неё. Представляете?

Ей грустно, плохо. Кто-то из нашего института ей насолил. Я чуть из дома сразу не выбежал. Спасать её чуть не побежал. Но потом остановился, потому что я основательный и всё тщательно обдумываю.

Значит, я ей нужен. Думаю — вот счастье-то какое.

Я — да ей понадобился. Но тут — бац! Я-то уже год на очень секретном заводе работаю. И вот меня посылают в командировку в Грузию. Антенны устанавливать.

Мы с ней висим на телефоне днями. Я совсем не тупой, понимаю что к чему и что нужно говорить. Да и говорить ничего не нужно. Нужно помолчать, и никто не скажет, что ты дурак.

Я всю неделю просидел как на иголках. Страшные вещи думал. Пусть, думал, ей будет всё ещё грустно. Пусть она всё так же сидит с сигаретой у окна, а тут приеду я, и сразу всё пойдёт по-другому. Ну чего ещё говорить? Конечно, я хочу её видеть.

Молоко на коленях у меня совсем согрелось. Вот и приехал. Нашёл подъезд. Долго мучаю кнопку у лифта. Наконец сообразил, что он передо мной. Только света в нём нет. Крак! — дверь отворилась, и я вверх поплыл, между этажами смотрю на всякую лифтовую внутренность — провода да механизмы. Приехал.

Дунул на палец, позвонил. Тут же дверь открывается, и я впадаю в прихожую. Ух ты, а там куча людей!

Ну, вроде нет, они все убегают.

«Хорошо! — это я про себя думаю, — объясняться в любви при таком стечении народа неловко».

— А я тебе молоко принёс! — радостно кричу я. Но никто меня не слушает, все завязывают ботинки, бьют друг друга рукавами по лицам и шапки надевают.

Ну и Бог с ними. Лучше я на кухню пойду. Молоко выкладывать.

Сижу на кухне. Вдруг что-то как забулькает!

Это аквариум. Стал я в аквариум смотреть, а там одна большая рыбка гоняется за маленькой. Съесть хочет.

Я на них смотрю, а сам сочиняю, что я ей расскажу, когда все гости разбредутся.

Расскажу я ей, как ругался с начальством, но не испугался страшных последствий. Просто у меня руки золотые. Это даже начальство так говорит. Звёзд с неба, дескать, хватать не будет, но руки — золотые. Вот я и убежал. Оттого, что меня могли оставить на второй срок. А я всё время сидел как на иголках — хотел пораньше приехать. Сидел, но всё же работал. Паял да соединял хитрые проводочки. Так что вовсе я не тупой, просто говорю мало. Вот и сейчас — не хочу болтать с гостями. Сижу на кухне, гости уходят, но как-то медленно.

Жду и наконец вылезаю в прихожую. И вижу там только двоих — её и моего бывшего однокурсника.

— Ба! — кричу я. — И ты здесь!

И вдруг понимаю, что что-то не так. Мой однокурсник обнимает её за плечи и о чём-то шепчет ей в ухо. Или на ухо. Я не знаю, как говорить правильно. Вообще, я плохо говорю, хотя вовсе не тупой. Но тут что-то непонятное — он её обнимает, а она его слушает. Они поднимают головы. Она говорит, смущённо улыбаясь:

— Мы, видишь ли, решили пожениться.

Потом мы идём на кухню пить чай. Мы идём туда, продираясь сквозь лыжи и велосипед в коридоре. Очень узкий у неё коридор. Пока мы идём, я успеваю подумать ещё раз, что что-то не так, а потом и вовсе перестаю что-нибудь думать и начинаю просто смотреть в аквариум.

Наверное, я что-то говорю, потому что и их губы шевелятся. А я смотрю в аквариум, где большая рыба догоняет и съедает маленькую. Вот так: раз — и съела. Очень меня это озадачило.

Я встал и пошёл домой. Дождь перестал, но голова у меня, как ни странно, не болела. Прохожие сторонились и дружелюбно говорили мне: «Глядеть надо, пьяная морда».

Вот и всё.

«В каждом уважающем себя городе, — размышлял Раевский, — должна быть Красная площадь, желательно и существование ботика. Ну, не просто ботика, а ботика Петра Первого. Дедушки русского флота. Вот в Ленинграде он есть, был на Измайловских прудах, в Переславле, кажется… Не удивлюсь, — продолжал Раевский, разговаривая сам с собой, — если ещё где-то есть эти дедушки-ботики. Расплодились они по земле русской. Возникает, правда, вопрос, кто же был бабушкой русского флота?»

Он шёл вдоль берега реки, мимо длинных деревянных лодок и маленьких рубленных, в три окна, домов, превративших городок в большую деревню. Толстая баба полоскала бельё, чудом держась на мостках, ещё две, повязанные одинаковыми пуховыми платками, ругались у калитки. Пьяный брёл по улице, одной рукой держась за забор. Было пасмурно, и Раевский откровенно замерзал в своём городском костюмчике.

Был лягушачий час. Земноводное войско перемещалась по дороге во все стороны.

— Туманно, туманно, ах как всё туманно… э… кругом, — напевал Раевский. Где-то пилили дрова, и унылый звук циркулярной пилы, вгрызающейся в дерево, дополнял картину мироздания. Картина мироздания была для него безотрадна.