Шрифт:
Его провели сенями, второй лестницею, где разряженные холопы любопытно озирали работного мужика в холщовой сряде, наконец ввели в обширную палату, где стоял шум и гам, и в глазах у Оньки зарябило от пестроты одежд и роскоши стола.
Михайло легко встал со своего места и пошел встречу Оньке. В тумане словно Онисим шел вместе с князем, кланял княгине и какому-то боярину, коему князь напоминал о той давней затее с теремом. Оньку, сбрусвяневшего до корней волос, усадили в конце стола середи молодших, но прямь князя, подали серебряную тарель, узорную ложку. Он ел, плохо понимая, что ест, скупо отвечал на вопросы боярской чади, с горем понимая, что ему вроде совсем и не место на этом пиру, выпил предложенную чару густого красного пахучего напитка, от коего ему враз закружило голову. И уже совсем изнемог, когда, наконец, гости начали восставать из-за столов и Оньку, решившего было, что на этом все и окончит, вновь подвели ко князю.
Подталкиваемый Михайлою, он очутился за порогом небольшого, но очень богато уставленного покоя. Узрел детей-княжичей, со смятением принял из рук самой княгини Михайловой подарки: красную шелковую рубаху и кованный в пять слоев харалуга неизносимый топор, бухарский плат жене, тканый пояс, серебряные серьги для старшей дочери, а потом поряду подарки для всех домашних, начиная с брата Коляни, коему достался пояс, отделанный серебром. Прохору досталась опять же рубаха из узорной тафты, Феде — сапожки, малым — расписные кони и кулек с заедками — узорными пряниками, изюмом, грецкими орехами и прочими городскими лакомствами.
— Садись, Онисим! — сказал просто Михаил, сам усаживаясь и усаживая гостя на лавку. — Не боись, я наказал, отвезут тебя на коне. Вот! Ожидаю рати с великим князем московским!
— Выстанем… — начал было Онька.
— Ты выстанешь! — перебил его князь. — А другие?
— Видал ить, княже, каково рьяно работали! — раздумчиво возразил Онисим, не желая высказать князю неправды. — Ратитьце никому не в охоту, хошь и до меня коснись! Ну, а придет беда — дак за свово князя как не выстать? И серебро давали наперед…
— И ты давал? — перебил, улыбаясь, Михайло.
— А как же! — рассмеялся Онька. — Гривну целую вырыл из земли!
Михайло шевельнулся было, но Онисим, понявши движение князя, острожев, покачал головой:
— Того не надобно, княже, не обидь! Не то и даров не приму!
И Михайло, поникнув головою, повинился, как равный равному:
— Извиняй, Онисим! Устал я, вишь… Нелепое слово едва не молвил…
Они еще посидели вдвоем (княгиня вышла, чего Онька не вдруг и постиг). Острожев лицом, князь выговорил:
— Московиты меня николи не простят! А и я Дмитрию Тверь не подам на блюде! Быть войне!
А мужик ничего не ответил. Воздохнул, ответно острожел ликом, глянул слепо куда-то вдаль, за стены гордого терема. Подумалось: «С Прохором да с Коляней втроем выступим… А то и с Федюхой… Жаль парня, тово!» И еще помыслил; «Спасли бы наши коров только! Успели бы отогнать на Манькино займище, ежели какая беда!»
Князь налил чары. Выпили. И Онька, понявши до слова, что надлежит уходить, встал, поклонил князю. Неловко было так уходить. Глянул, улыбнулся Михайле:
— А город стоит! — сказал.
— Стоит! — отмолвил, осветлевши лицом, князь.
Заполночь всё не спали мужики. Прошали, как там и что, мяли, разглядывали княжеские подарки. Давешний строгий мужик оглядел топор, потрогал, даже понюхал зачем-то лезвие. Протягивая топор Оньке, выговорил:
— Етот тебе самый дорогой дар! Износу ему нет!
И топор пошел по рукам, и уже заспорили, как да из чего надобно ковать такие. А Онька вдруг устал и, едва собрав подарки, отвалил на солому, заснул, уже не чуя, что там толкуют про него мужики.
Он еще побывал назавтра у тележного мастера, поправил свою вдосталь-таки разбитую телегу, выпарился в городской бане, закупил в торгу два круга подков, наральник, гвозди, насадку для новой рогатины, цапахи и гребни для жонок, капканы, кованый медный котел, веревку, несколько больших и малых лихо расписанных глиняных обливных корчаг, бочонок соли, связку сушеной рыбы и, уже когда вконец опустела мошна, тронул в обратный путь.
Мужики, кто еще не отбыл, провожали его уважительно, тискали ладонь. Над его дружбою с князем уже не смеялся никто.
ГЛАВА 12
Глубокою осенью, уже по первому снегу, конные рати москвичей и волочан двинулись громить Смоленскую волость, отплачивая князю Святославу за давешний поход смолян вкупе с Ольгердом на Москву. Начиналось мщение.
Ольгерд, повязанный немцами, не мог помочь смоленскому союзнику. Быть может, и не хотел?
Московские полки возвращались на Святках — с победою, радостные, волоча полон и скот. Ряженые, песни, проходящие с музыкою ратники, крупный, пуховой, звездчатый рождественский снег — все смешалось в суматошную праздничную кутерьму.