Он слегка покачал головой, вроде бы придя в себя.

— Всё хорошо, всё в полном порядке. Просто…

Художник замолчал, однако не сводил глаз с Ханны, словно что-то искал в её облике. Пунцовый румянец сошёл с её лица, но сердце девочки отчаянно колотилось, и у неё пересохло во рту. «Пожалуйста, уходите! — молча взмолилась она. — Что угодно, только уходите!»

Ханна подняла свою метёлку для пыли и принялась обмахивать ею совершенно чистый камин.

— Хозяева ещё не приехали. Они будут только ближе к вечеру.

— Да, я знаю. Я хотел осмотреть эту комнату, возможно, я буду писать девочек здесь.

Не поворачиваясь к художнику и продолжая вытирать несуществующую пыль, Ханна сказала:

— По-моему, я слышала от мистера Марстона, что мисс Хоули будут позировать в салоне, на фоне ваз.

— О да, я знаю. Бесценные вазы! — произнёс он несколько пренебрежительным тоном. Ханна не переставала чувствовать на себе его взгляд. — А ты… что ты думаешь об этих вазах?

Девочка внутренне похолодела. Она медленно развернулась.

— Вы не считаете, что они красивы? — спросила Ханна.

— О да, вазы очень красивы, — ответил художник. — Но мне кажется сомнительным предприятием сама попытка заключить нечто столь свободное, как море, в тонком слое краски на поверхности глиняной вазы.

Не задумываясь над тем, что говорит, Ханна ответила:

— Да, это всё равно, что засунуть корабль с парусами внутрь бутылки. Я однажды видела такое в витрине.

Художник опять наклонил голову и с ещё большим интересом посмотрел на девочку.

— Именно так. Есть вещи, которые нельзя ни в чём уместить.

«Но ведь именно этим он и занимается, — подумала Ханна. — Он ведь рисует портреты — запечатлевает жизнь на холсте, или по крайней мере пытается».

— Тем не менее, — продолжал Стэнниш Уилер со странной натянутой улыбкой. — Я готов держать пари, что ты считаешь вазы удивительно красивыми и что особенно тебя привлекает хвост, который пробивается через волну.

У Ханны застыла кровь в жилах. Художник протянул к ней руку, но девочка отвернулась.

— Прости, если я чем-то тебя оскорбил. Пожалуйста, прости, — сказал он.

Ханна сдерживалась, чтобы не потянуться к мешочку, спрятанному под платьем. У неё вошло в привычку прикасаться к нему, когда она волнуется. Но девочка чувствовала, что нельзя этого делать при художнике — тогда он узнает о ней слишком много. Он и без того как будто догадался, что Ханна недавно пробиралась ночью к двум вазам, которые стоят на страже неведомого мира.

Одно из важнейших предписаний в «Учебнике миссис Клермонт для домашней прислуги» гласило, что слуги ни при каких обстоятельствах не должны вступать в разговор с гостями дома, кроме тех случаев, когда это необходимо для исполнения их работы. Ханна закрыла рот. Мистеру Уилеру нет нужды знать, что она думает о вазах. Делиться с ним своими мыслями не входит в её обязанности.

— А, вот вы где, мистер Уилер! — сказал мистер Марстон, входя в комнату. — Ну что ж, вы посмотрели, что хотели. Но сомневаюсь, что Хоули согласятся поменять фон. Вы же понимаете, вазы и прочее.

Художник оторвал взгляд от Ханны.

— Да, я понимаю, Марстон. Но объясните мне вот что. Если Хоули в самом деле неоднократно перевозили вазы через Атлантический океан…

— Шестнадцать раз, если быть точным, — вставил мистер Марстон.

— Хорошо, и ещё берут их с собой в летний дом в Мэне, то почему нельзя переставить вазы из одной комнаты в другую?

— Этого я вам сказать не могу, мистер Уилер.

Повисла тишина. Слышно было только, как Ханна укладывает растопку в камин.

— Понимаю, — пробормотал мистер Уилер. И девочка услышала удаляющиеся шаги дворецкого и гостя.

«Он видит меня насквозь, как через стекло, через воду, — подумала Ханна, оставшись одна в музыкальной комнате. Сердце у неё бешено колотилось. — Он видит меня насквозь. Но как же это?»

Самообладание покинуло Стэнниша Уитмана Уилера, едва он спустился к подножию холма Бикон-хилл. Художник остановился, тяжело оперся на фонарный столб и прикрыл глаза.

— Этого не может быть. Просто не может быть! — пробормотал он и помотал головой, словно пытаясь избавиться от безумных мыслей, вертевшихся в его сознании. Уилер шагнул на проезжую часть Чарльз-стрит и чуть не попал под коляску.

— Смотри, куда идёшь, дурачина! — заорал кучер, резко поворачивая лошадь, чтобы объехать его. — Жить надоело?

— Может быть! — пробормотал Уилер.

Он перешёл Чарльз-стрит и оказался в районе, известном как Нижний Бикон-Хилл, где холм делался пологим, а извилистые улочки спускались к реке Чарльз. Уилер свернул на Бриммер-стрит и прошёл через небольшой квартал к угловому дому, где снимал на верхнем этаже помещение под жильё и мастерскую. Его устраивала и разумная плата, и хорошее естественное освещение — окна выходили на север. Но главное, оттуда было видно реку.