И она по-прежнему искала отца. Это была ее идея фикс, хотя он бесследно исчез много лет назад, когда она еще была маленькой девочкой. Она ходила к Че и анализировала с ним какие-то загадочные файлы из ПДА погибших сталкеров и армейские радиоперехваты. Она подолгу беседовала с полубезумными бродягами, выбравшимися из глубин Зоны с обожженным рассудком. Она подробно расспрашивала меня о том, что я видел за Периметром и какие сплетни слышал. Иногда я про себя бешено ревновал ее к отцу и, честно говоря, сейчас не взялся бы утверждать наверняка, ради чего она вернулась – ради меня или ради того, чтобы продолжать свои бесплодные поиски.

Хотя какая мне разница. Она рядом, я чувствую под боком тепло ее тела. Пошло оно все.

Мы лежали в постели в ее коттеджике на окраине Чернобыля-4. Нам было уютно вдвоем. Безумие и ужас Зоны остались где-то там, далеко снаружи.

Но мне зачем-то нужно было ковырять едва подсохшие раны. Вот такой я кретин.

– Значит, с Айваром ничего не вышло у тебя, – сказал я, стряхивая пепел в банку.

– А ничего и не могло выйти. – Голос подруги не изменился, но я почувствовал, как она напряглась всем телом. – Мы расстались сразу, как только нас задержали на новом Периметре. Нас всех допрашивали по отдельности, а потом я больше не видела никого из тех, с кем мы выбирались. На следующий день меня вместе с другими эвакуированными отправили в Харьков.

О как. Нет, я понимал, конечно, что Динка должна была быть где-то рядом, но мысль о том, что мы вполне можем столкнуться в одном эвакуационном автобусе или на улице Харькова, мне как-то в голову не приходила.

– Он меня искал, – продолжала подруга, бросив окурок в банку. – Писал электронные письма, умолял отозваться. Потом перестал. Наверное, понял, что бесполезно…

– Прямо Орлеанская дева Жанна д’Арк, – сдержанно похвалил я. – Прямо хранила верность своему единственному.

– Пошел в задницу. – Динка ущипнула меня так умело, что я чуть не взвыл от боли. – Договорились же вроде. Проехали.

– Проехали, ага. Но тебе иногда нужно указывать твое место, женщина.

– Мужчина, мать твою! Ты для этого цирк в баре устроил? Унизить меня хотел посильнее?

– Ага, – флегматично подтвердил я. – Раздавить и втоптать в грязь.

– А ведь я тебя после этого убить хотела, милый. Пойти в гримерку, взять пистолет и высадить в тебя всю обойму прямо перед стойкой…

– Радость моя, – сказал я.

– Вместо этого разревелась, как дура, – продолжала Динка, подперев щеку рукой. – Подумала: как же я буду одновременно стрелять и реветь? Глупость какая…

– Умница, мышка, – сказал я. – Никогда не следует терять лица. А лучший способ потерять лицо – это реветь и стрелять одновременно. Ну его к монахам.

– Проклятый алкоголик, – проворковала Динка, положив мне ладонь на плечо. – Мясо…

– Аккуратнее, – хладнокровно предупредил я. – Пепельницу свалишь.

– Ты меня только для того и вызвал из Харькова? – спросила Динка, назло мне продвигая ладонь ближе к банке. – Чтобы круто унизить при всех? Сучонок.

– Я никуда тебя не вызывал, красавица. О чем ты?

– Ну как же. – Диана Эдуардовна изволили царственно играть мужественной порослью у меня на груди, прихватывая ее изящными пальчиками. – Ты же прислал мне на ПДА: «Детка, вернись, я все прощу. Хемуль». И я, как девочка, немедленно все бросила и кинулась по первому свистку…

– Я ничего тебе не посылал. – Я вдруг на мгновение ощутил знакомое чувство, как в Зоне, когда совсем рядом находится какой-то крупный мутировавший организм или невидимая аномалия: волоски на загривке вдруг встали дыбом, а по коже словно провели ледяной мочалкой. – Между прочим, я никогда не называл тебя «детка».

Узкая ладошка Динки на мгновение замерла, затем переместилась на мой живот и принялась поглаживать его в опасной близости от неприкасаемого.

– Наверное, это Патогеныч послал, – сказала она. – Или Енот. Молодцы ребята. Иначе так бы мы с тобой и страдали, как последние идиоты…

– Я не страдал, – безжалостно заявил я. – У меня была Ириш.

– Ты с ней был счастлив? – спросила моя волшебная девочка.

Всего-то и делов было раскрыть пасть и выдавить из себя один-единственный утвердительный звук. Но я не сумел этого сделать. Должно быть, старею.

– Вот, – удовлетворенно кивнула Диана. – Это не измена. Это просто физиология. Кобелизм. И у меня тогда – тоже не было никакой любви, один проклятый кобелизм, только женский. Какая же я была дура…

– Подруга, – сказал я. – Отныне ты свободно можешь кобелировать с кем угодно, когда угодно и сколько угодно раз. Клянусь тебе, что больше я тебя не брошу, как бы ты мне ни изменяла. Я просто убью тебя и закопаю за Периметром. Верь мне, так все и будет.

– Я верю тебе, сволочь. – Динка покорно прикрыла глаза, обняв меня и прижавшись ко мне всем телом.