Перейдем к жизни общественной. Напрямую я этого, конечно, не говорю, но и так ясно, что ситуация тупиковая. Исторический шанс, если допустить, что он действительно был, безвозвратно утерян. Каспаров, затравленный властями, и не попытался выставиться кандидатом, и после того, что, даже мягко выражаясь, нельзя назвать «неудачей в президентской гонке», «Другая Россия» практически прекратила существование. И все же Эдуард не опускает рук. Он создает новое движение под названием «Стратегия 31» – ссылка на статью 31 конституции, которая гарантирует свободу собраний. Суть его в том, что участники движения приходят на Триумфальную площадь 31 числа в те месяцы, где тридцать один день. Обычно митингующих собирается не больше сотни, полицейских же – впятеро больше, и все заканчивается тем, что вторые арестовывают несколько десятков первых. Таким образом, Эдуард регулярно попадает на несколько дней за решетку. Иностранные корреспонденты – по привычке – делают из этого новость для своих изданий. Кроме этого, он пытается собрать «национальную ассамблею оппозиционных сил» – этот проект вызывает энтузиазм у старых демократов и борцов за права человека, но Каспаров ему противодействует, собираясь выдвинуть собственную платформу. Теперь они – соперники, но даже их противоборство выглядит как-то скучно. Эдуард радуется тому, что на его интернет-сайте больше посещений, чем у Каспарова.

Что еще? Литературная продукция. С нашей последней встречи он опубликовал три книги: стихи, сборник статей и воспоминания о войне в бывшей Югославии. Но сегодня писательство невозможно считать серьезным занятием. Денег практически не приносит, тиражи – в пределах пяти тысяч, самое большее – шесть, переизданий почти не бывает: на жизнь он зарабатывает, главным образом, сотрудничая внештатно с российскими глянцевыми журналами типа наших Voici и GQ.

Ну, вот, повестка исчерпана. Уже четыре часа ночи, в тишине слышно, как журчит холодильник. Он рассматривает перстни у себя на пальцах, поглаживает мушкетерскую бородку: не из «Двадцати лет спустя», а из «Виконта де Бражелона». Я свои вопросы уже задал, а ему не приходит в голову спросить что-нибудь у меня. Ну, не знаю: может быть, обо мне самом. Кто я, как живу, женат ли, есть ли дети? Какие страны предпочитаю – холодные или жаркие? Кого люблю больше – Стендаля или Флобера? Натуральный йогурт или фруктовый? Что за книги пишу: ведь я же писатель? Он утвер ждает, что интерес к людям – часть его жизненной программы, и, наверное, встреть он меня в тюрьме, с каким-нибудь ярким преступлением за плечами, он нашел бы, о чем спросить, но здесь расклад совсем иной. Я – его биограф: я спрашиваю – он отвечает, а ответив, молчит, рассматривая свои перстни и ожидая следующего вопроса. И я прихожу к выводу, что и речи быть не может о том, чтобы беседовать таким вот образом еще несколько часов и что я прекрасно обойдусь тем, что у меня есть. Встаю, благодарю за кофе и за то, что он уделил мне время, и когда уже выхожу за порог, он задает мне один-единственный вопрос:

– А все-таки странно. Почему вы решили написать обо мне книгу?

Он застал меня врасплох, но я стараюсь ответить как можно искреннее: потому что у него – или у него была, я уже не помню, как я выразился, – потрясающе интересная жизнь: романтичная, полная опасностей, тесно перемешанная с шумными историческими событиями.

И тут он произносит фразу, которая меня потрясает. С сухим смешком, глядя в сторону:

– Дерьмовая была жизнь, вот так.

Оставлять такой конец мне не хотелось. Думаю, ему бы он тоже не понравился. Кроме того, мне кажется, что всякий человек, который имеет смелость судить чужую карму и даже свою собственную, может не сомневаться – он ошибется. Как-то вечером я поделился этим соображением со своим старшим сыном Габриэлем. Он работает в кино, и мы уже написали вместе два сценария для телевидения. Мне нравится обсуждать с ним написанное: эта сцена пойдет, эту надо выбросить.

– Дело в том, – говорит он, – что тебе очень не хочется выставлять его лузером.

Я киваю головой.

– А не хочется почему? Потому что ты боишься его обидеть?

– Да нет, дело не в этом. Ну, или совсем чуть-чуть. Главное, что эта концовка не удовлетворяет меня. И читателям она не понравится.

– Тогда другое дело, – замечает Габриэль и начинает приводить в пример великие книги и великие фильмы, где герои кончают жизнь в полном убожестве. – Взять хотя бы «Бешеного быка»: в последних сценах боксер, которого играет Де Ниро, предстает в самом жалком виде, совершенно опустившимся. Он потерял все: жену, друзей, дом, он ведет нищенское существование, обрюзг, зарабатывает на жизнь, выступая клоуном в какой-то забегаловке. Сидя перед зеркалом в своей уборной, он ждет вызова на сцену. Его зовут. Он с трудом поднимается и, перед тем, как выйти, бросает последний взгляд в зеркало, пошатываясь, делает несколько боксерских движений и не очень разборчиво, едва слышно бормочет про себя: «I’m the boss. I’m the boss. I’m the boss» [50] .

Конец потрясающий, рвущий душу.

– И это в сто раз лучше, чем если бы его показали этаким победителем, стоящим на подиуме. Нет, как хочешь, но показать Лимонова в конце, после всего, что ему пришлось пережить, ликующим по поводу того, что в Facebook у него больше друзей, чем у Каспарова, это удачная концовка».

Он прав. И все же что-то меня стесняет.

– Ладно. Взглянем на дело с другой стороны. Как ты себе представляешь идеальный конец? То есть что бы ты сделал на моем месте? Показал бы, как он приходит к власти?

– Нет, пожалуй, это было бы чересчур. Но в его программе есть пункт, который он не выполнил: создать свою религию. Было бы хорошо, если бы он бросил политику, где ему, откровенно говоря, ничего не светит, вернулся на Алтай и основал бы там секту. Стал бы гуру, как барон Унгерн. Или, еще лучше, праведником, наставником, мудрецом.

Теперь гримаса появляется на лице Габриэля.

– Мне кажется, – говорит он, – я знаю, какой конец тебя бы устроил: если бы его убили. Это было бы гармоничным завершением его жизни: героическая смерть вместо прозаического угасания на больничной койке от рака простаты. И твоя книга будет продаваться в десять раз лучше. А если его отравить полонием, как Литвиненко, то в сто раз лучше, и во всем мире. Скажи своей матери, пусть она поговорит об этом с Путиным.