— Salva animas nostras et dona nobis pacem, — прокатилось по хору. [Спаси наши души и даруй нам покой (лат.)]

Архивариус занял место в середине стола. Леонхард, войдя в роль пажа, встал позади него. Дородная мамзель начала разливать вино по бокалам из оплетенных бутылей. Перед каждым из гостей стояла горящая свеча. Наступила торжественная тишина.

Роберт медленно обвел взглядом гостей, которым позволено было после смотра сделать здесь последнюю остановку. Среди присутствующих он увидел Кателя, своего отца, юного Лахмара, путешественника в Хенну, родителей Анны, Самой же Анны не было. Он истолковал это как благоприятный знак, видимо, ей, как уже Леонхарду, продлили срок пребывания в городе.

Мгновенный холодный озноб пробежал по его телу, когда он обнаружил здесь и других знакомых ему людей, тех, с кем встречался еще незадолго перед тем, как пересек пограничную реку. Смерть, вероятно, настигла их уже во время его пребывания здесь; с того дня, как он приехал сюда, должно быть, прошел не год и не два. Многие, он знал, умерли еще до его отъезда, но поскольку он не встречал их в городе, то полагал, что они уже давно отправлены в дальние поля. Радость и боль последнего свидания с ними остро пронзили теперь его сердце.

Тут сидел приятель-поэт, который умер с горя, сломленный несчастным духом своего времени. Высокий открытый лоб его светился, как и прежде, умом, только между бровей лежала складка страдания. Роберт часто бывал у него в доме и знал стихи его семи поэтических сборников, которые попадались ему и в Архиве. Поэт заслуживал первого тоста, и Роберт обратился к нему со словами: "Вечно пребудет земля нашего духа приютом", — строкой из стихотворения поэта, написанного им в память об умерших друзьях.

Несколько неловким, размашистым движением подняв бокал, приятель-поэт произнес в ответ: "Отныне и навсегда!" И прибавил, прежде чем поднести бокал к губам: "Жаль все-таки, что все прошло. Земля, прекрасная звезда наших желаний, существует, только пока на ней живут". Он отпил глоток и устремил задумчивый взгляд перед собой, продолжая держать бокал в руке.

— Ты знаешь, Роберт, — сказал он после минутного молчания, — я не вынес безумия немцев, тех немцев, что сами себе были врагами.

— Ты сохранил верность возвышенной музыке сфер.

— Моя воля иссякла! — воскликнул поэт, глядя в пустоту; это были слова, которые исторглись из его губ в минуту смерти.

Хронист поочередно приветствовал сидящих за столом: артиста из Дрезденской Колонны, чей резкий, прерывистый смех напоминал крик лошака, пражского архитектора, и Лео, художественного критика, с китайской бородкой на искаженном конвульсивной улыбкой лице. Рядом с Кателем он увидел Эрдмут, возлюбленную своей юности, а вон там ему махнула рукой Ютта, родом с Рейна, которая погибла при пожаре; она, со свойственной ей порывистостью привстав с места, чуть не опрокинула бокал с вином. Тут сидел Иоахим Фельде, остроумный забавник с радио, оживленно беседуя с месье Бертеле, а там Бебукен, который с приятной улыбкой всю жизнь изворачивался, как мог, и все же был вынужден под конец сунуть свою умную голову в петлю, им же самим завязанную. Увидел он здесь и художника-шрифтовика, которого они дразнили между собой "ненасытная радость".

Напротив архивариуса наискось сидел мужчина лет пятидесяти, спокойно наблюдавший за сидевшей за столом компанией. Умный, по-крестьянски скроенный череп, лицо, отмеченное печатью глубокой мысли и страдания. На носу подрагивало пенсне в черной оправе. Тонкая морщинистая шея высовывалась из-под широкого отложного воротничка.

— А я и подумать не мог, что еще раз увижусь с вами! — воскликнул Роберт.

— Завеса, скрывающая неведомое, время от времени приподнимается, — приветливо отозвался профессор, когда-то заведовавший кафедрой католической философии, — и новый шаг связан с новым риском.

— Ваша старая тема! — сказал Роберт.

Когда профессор Мунстер попросил хрониста молиться за него, Роберт заметил ему, что он все больше отмежевывается от христианской догмы белой расы.

— Когда-то, — возразил профессор, — вы называли молитву западноевропейской формой медитации. Погрузитесь же в медитацию. Это единственное, что еще может помочь.

Роберт знал о муках и страданиях, через которые прошел уважаемый друг. Болезнь только усилила его набожность. Как он мог прикидываться теперь, когда узнал действительность в городе за рекой?

Архивариус осторожно намекнул на разочарование, которое, должно быть, испытал философ, ведь после смерти все оказалось совсем иным, чем он это представлял себе при жизни.

— Если признаться, — снисходительно и скромно сказал профессор, — то это тяжелейшее экзистенциальное испытание.

— Я вижу во всем здесь только исполнение безжалостного закона…

Леонхард, стоявший сзади, толкнул стул, на котором сидел Роберт; возможно, это вышло нечаянно, только архивариус оглянулся на него.