— Из двух — это хорошо, — обсасывая желтую мозговую кость, похвалил молодую писательницу классик. — Так работают македонцы… и пролетка должна быть именно с сорванным верхом — деталь точная и добавляет экспрессии. А вот «черные плащи» я бы убрал — от них за версту разит Майн Ридом… Давайте еще коньячку?..

Чокнувшись и изрядно пригубив, Любовь Яковлевна приняла полную порцию печенки с кашей.

— Моя голова, — разрезывая сочное мясо, продолжала молодая женщина, — зажата между коленями мужа, его панталоны забивают дыхание, что-то твердое упирается мне в затылок…

Уткнувши в салфетку лицо, Иван Сергеевич мощно сотрясся всем телом.

— Превосходно! Непременно это сохраните! Так вы и Мопассана за пояс заткнете! Нет, право же, за сей пассаж следует выпить!..

Многолетней выдержки напиток возбуждал разыгравшийся аппетит. Покончив с кашей, Любовь Яковлевна с сожалением отодвинула опустевшую тарелку. Закуривший было Тургенев тут же отложил начатую регалию.

— Сейчас добавим!

Подхвативши столик с посудою, он вышел и скоро вернулся, толкая его перед собою.

— Грибная селянка! — объявил он, поводя на стороны носом. — Расстегаи с ливером! Перепела на вертеле!

Обрадованная гостья не смогла сдержать аплодисментов.

Новая бутылка шустовского коньяку была раскупорена и любовно наклонена над хрустальными емкостями.

— Левое заднее колесо, — сглатывая крепкий боровиковый отвар, надкусывая сдобное тесто и нацеливаясь на птичку поподжаристей, живописала молодая женщина, — …колесо, хрясь — и летит к чертовой матери!.. Врезаемся в тумбу! К дьяволу! Все — в лепешку! Кучер — на дереве! Я — в сугробе! Игоря Игоревича, как барана!.. Мальчик в поярковых порточках! Заусеница — во-о!

Искушенный, многоопытный хозяин не без некоторой борьбы мягко отобрал у гостьи недопитую рюмку.

— Пожалуй, хватит!

— Опять вас двое! — вглядываясь в лицо Ивана Сергеевича, чуть заплетающимся языком проговорила молодая женщина. — Не разберу только, который Тургенев мой!

Опрокинувши коробку с сигарами, Любовь Яковлевна зацепила одну, залихватски откусила кончик и выплюнула его под ноги.

— Немедленно спать! — решился классик.

Просунувши кисть за спину даме и другою поддев под коленные сгибы, он легко подхватил Любовь Яковлевну и понес в глубь квартиры. Бережно поддерживаемая молодая женщина плыла в сумеречном пространстве, сладко пахло лавандою, старинной усыхающей мебелью, на стенах висели массивные картины в золоченых рамах, обнаженные люди в париках спаривались на них с библейской естественностью и ободряюще улыбались с переливчатых живописных холстов.

Торкнутая ногою, распахнулась внутрь широкая дубовая дверь, Любовь Яковлевна с почестями была внесена в спальню и уложена на овальную, в мавританском стиле, кровать. Схваченные за зады, с натруженных ступней стянуты были неудобные зимние ботинки… голова молодой женщины погрузилась в цельный ворох кружев, тело утонуло в высочайшей пуховой перине.

Расположив даму с наибольшим удобством, Иван Сергеевич в некотором раздумии медлил подле вольготно раскинувшегося прекрасного тела, очевидно было, что он решает какую-то, весьма непростую для себя задачу. Слышно было чуть учащенное дыхание классика, под переминающимися ногами в оранжевых, на резине, штиблетах продолжительно поскрипывали половицы матово отсвечивающего паркета.

И вот — единственно возможное решение было принято, гримаса сострадания к самому себе неузнаваемо исказила благородное лепное лицо, медленными шагами Тургенев удалялся от сулившего райское наслаждение ложа, уже дотронулся он до бронзовой дверной ручки, уже помедлил перед нею, уже открыл дверь и стоял в проеме, бросая в полуобороте прощальный, полный неподдельной горечи мужской взгляд, уже перенес он за порог одну, обутую в штиблет на толстом витом шнурке ногу, уже собирался он переставить в коридор другую — и здесь в подсвеченном ночною лампой волшебно-призрачном пространстве алькова раздался ангельский глас.

— Не уходи! — просила Любовь Яковлевна Стечкина.

В следующее же мгновение, мощнейше оттолкнувшись на резиновых литых подошвах, Иван Сергеевич единым махом покрыл расстояние до кровати.

В воздух полетели шерстяные канареечные панталоны, коленкоровое по шести гривен за аршин платье, корсет на китовом усе и сами замечательные штиблеты на витых толстых шнурках.

Властитель дум и кумир от литературы демонически раскрывался перед Любовью Яковлевной в новой своей ипостаси.

Это был вулкан страсти, огнедышащий, клокочущий, изрыгающий гигантские валуны и заливающий все вокруг потоками раскаленной лавы. Это был ураган, вихрь, смерч, сметающий крыши, вырывающий с корнем вековые деревья и вздымающий в небеса океанские воды… Не удовольствовавшись двумя метафорами, молодая писательница присовокупила и третью — в любовном упоеньи классик был подобен паровому молоту, ухающему и безостановочно плющившему все, что находилось под ним.

Неумолимая стихия буйствовала, и Любовь Яковлевна находилась в самом центре погибельного действа. Второй раз за несколько часов мысленно прощалась молодая женщина с жизнью, пусть не вполне удавшейся, но все же полной светлых ожиданий и волнительных предчувствий. Никогда больше не увидеть ей милый дом на Эртелевом, не обнять сына, не присесть с притираниями за туалетный, с интарсией, столик… прощайте, недописанный роман и его не слишком выпуклые персонажи… прощайте вы, взыскующий читатель и множественные злобствующие критики… прощайте все и не поминайте лихом!..