Он вздрогнул и поднял на нее глаза.

То, что она сейчас сказала, — было так странно.

— Там... кажется, там были старик, женщина и мальчик. Совсем юный. В странном, черном одеянии — монашеском.

Она заметила, что он изменился в лице, и притихла, почти шепотом спросила:

— Я... что-нибудь не то говорю, да? Это мои фантазии... У меня в голове огромное количество фантазий...

Она взмахнула руками, как крыльями, и совсем обреченно пробормотала:

— Глупости одни, вот.

Он понял, что надо решаться. Она это видит. Она видит то, что внутри, то, что скрывается.

— Это не фантазии, — сказал он. — Там в самом деле была сначала радуга. Я ее потом скрыл. Потому что это неправда. Я мечтаю о радуге там, я верю, что с ней связано нечто очень важное, и не только для меня. Но пока я ее там не видел. И... Эти три фигурки, я их тоже видел... Во сне. Если это был сон, конечно.

Он поднялся.

— Мне надо тебе кое-что показать. Пойдем со мной. Это... недалеко. Просто мне очень нужно, чтобы ты... ее увидела.

Они уже подходили к выходу, когда им пришлось остановиться — чтобы пропустить новую парочку, входящую в кафе.

Это был неприятный и странный тип, в котором при ближайшем рассмотрении Саша узнал Нико Садашвили — процедил сквозь зубы: «Привет», — разговаривать с этим типом совсем не хотелось. Дело было даже не в том, что Саша плохо относился к его «творениям», нет... Почему-то этот Садашвили ему не нравился как личность. Что-то было от хорька в его лице. Даже манера улыбаться была как у грызуна.

А вот девушка с ним была милая, чем-то похожая на Гликерию, и это было странно.

Садашвили на них внимания не обратил, но как раз девушка очень долго смотрела на Лику и на Сашу и — едва улыбнулась, когда Лика тоже подняла на нее глаза, и слегка вздрогнула.

...за мной не уйдет никто.

И может быть, я был слеп,

И может быть, это не так,

Но я знаю, что ждет перед самым концом пути —

Серебро Господа моего, серебро Господа...

Последний аккорд песни «Аквариума» отзвучал, Саша дотронулся до Ликиной руки — она словно застыла, с удивлением глядя на спутницу Садашвили.

— Все нормально?

— Да, — улыбнулась она. — Нормально... Просто девушка, которая только что прошла мимо сейчас... Она странная. В ней живет запах зажженных свечей. Она наполнена молитвами. Она...

Они уже вышли на улицу, и Лика прошептала едва слышно:

— Это только фантазия, конечно, но... Мне показалось, что эта девушка не... совсем живая. Не такая, как мы.

«Ну и зачем я это сказала?»

Ей казалось теперь, что он смотрит на нее как на больного ребенка, погруженного в мир собственных фантазий, и она отчаянно ругала себя за то, что у нее сорвалось это, — но ведь в самом деле, это очень странная девушка, и — тем более странно, что она ее почувствовала — как будто девушка была... нарисована. Или — сделана. Как будто она не была человеком, потому что обычно почувствовать то, что внутри, мешают именно плоть и кровь, они надежно закрывают душу от случайных взглядов.

Она же почувствовала это — снова запах зажженных свечей, молитва, тихий женский голос, который читает нараспев, будто поет — «Радуйся, Радосте наша», и, несмотря на слово «радуйся», голос грустный, и еще Лике показалось, что девушка эта — хотела, чтобы Лика все почувствовала.

Она обернулась — странная девушка в самом деле смотрела на нее с легким удивлением и — улыбкой. «Да нет же, она просто смотрит вдаль, а улыбается не мне, а своему спутнику, а мне только кажется». Но — как она ни пыталась себя убедить, ей все равно казалось, что эта случайная встреча совсем не случайная, и — в ее душе появилось ощущение сладкой тревоги, как будто сейчас она видела чудо, совершенно непостижимое, не поддающееся объяснениям.

— Как это? — услышала она голос Саши откуда-то издалека и — вернулась, мотнула головой, пробормотала:

— Снова фантазии мои. Обычная красивая девушка.

— Тем более странно, что такая красивая девушка с таким неприятным типом, — усмехнулся Саша. — Интересно, что бы ты почувствовала, заглянув ему в душу.

— Саша, я же не заглядывала никому в душу! Это вышло случайно, понимаешь? Я это чувствую, только... когда что-то не так. Когда передо мной не люди, понимаешь? Я же не могу увидеть то, что в человеке. Вот картины, или иконы, или...