Теперь я совсем растерялся: «Я вас сам узнаю… Я нахожусь недалеко от вашего дома». Кто он, этот человек? О многом я догадывался. Но прошло двадцать пять лет… «Я вас сам узнаю…»

В одиннадцать вечера мы, как условились, встретились у кинотеатра «Форум». Только что окончился последний сеанс, народу было много, но человек в бежевом плаще сразу же отыскал меня в людской толпе. Он приветливо улыбнулся, протянул руку и сказал:

— Будем знакомы, доктор. Меня зовут Курт Ивен.

Высокий, поджарый, лет пятидесяти, светлоглазый, с черными усами и очень длинными руками. Он размахивал ими так, будто маршировал на плацу. Я навидался такой выправки: прямые откинутые назад плечи, несгибающиеся ноги. Сумею ли я узнать его по фотографии? Пожалуй, что да. У него нестандартное лицо. Едва мы отошли от кинотеатра, он рассмеялся:

— Майн готт! Как трудно выполнить такое безобидное поручение друга…

От «Форума» мы дошли до Самотечной площади и свернули на Цветной бульвар. Я шел, глядя только под ноги, — так, вероятно, сапер шагает по минному полю.

Ивен непринужденно болтал о погоде, о московских впечатлениях.

— Я уже не первый раз в Москве, люди стали заметно лучше одеваться, много хороших товаров в магазине.

Потом — о городском шуме, о росте количества автомобилей на улицах столицы… И высказанное в деликатной форме замечание.

— Я буду просить прощения — гость не должен был этого говорить. Такой большой город, как Москва, рано ложится спать. В таком великолепном городе, как Москва, нет ночного кабаре, нет такого места, где можно приятно провести ночь.

Он говорил, а я молчал. Я ничего не спрашивал и ничего не сообщал ему о себе, но он, видимо, и не рассчитывал на это. Он дал понять, что ему известна моя работа в научном институте… Мы решаем специальные проблемы, имеющие и мирное и военное значение. Смею думать, мировое значение. Мы — это физиологи, биохимики, физики, микробиологи, специалисты санитарной гигиены.

— Туманно… Чем же вы все-таки занимаетесь? — спросил Бутов.

Захар Романович молча вынул из бокового кармана пиджака удостоверение, развернул книжицу, обтянутую мягкой кожей, и подал Бутову.

— Благодарю вас. Ясно и прелюбопытно. У вас интересная работа… В весьма перспективном институте.

— Нечто в этом роде, не глядя, конечно, на мой документ, заметил и господин Ивен. Он говорил о будущем человечества, о благородном призвании ученых не дать погибнуть цивилизации и незаметно перешел к сути своего поручения.

— Я есть турист и приехал в Советский Союз две недели назад. Завтра я буду улетать домой. Меня ждут дела, и я не могу быть задержан до конца срока… — И снова повторил, кажется в третий раз: — Я имею просьбу друга передать вам подарок Андрея Воронцова… И большой привет… И добрые пожелания.

И тут же протянул мне пакет. Вот он.

Бутов взял пакет, развязал золотистую ленточку, развернул его и дотронулся до бритвы, словно желал убедиться, что это действительно бритва, а не кофеварка. Сделал он это небрежно, будто лишь по долгу вежливости, и, отложив бритву в сторону, начал старательно рисовать на листке бумаги бога Шиву, у которого почему-то оказалось куда больше рук и ног, чем предусмотрела индийская мифология.

Захар Романович с недоумением взглянул на Бутова, не зная, продолжать ли ему свой рассказ — может, это совсем не интересно человеку, который сидит за столом и что-то увлеченно рисует? Бутов перехватил растерянный взгляд доктора:

— Вы продолжайте, Захар Романович… Я вас внимательно слушаю… Итак, вам вручили сувенир от Андрея Воронцова… И все?

— Нет… Это был только пароль. Вручив бритву, Ивен спросил:

— Что передать вашим друзьям?

— Каким?

Ивен взял меня под руку.

— Не надо так… В нашем сложном и пока еще плохо устроенном мире никогда не угадаешь — выиграл ли ты, отрекаясь от старых друзей, или проиграл? Это лотерея. Если, к тому же, учесть деликатность обстоятельств, при которых вы расстались с друзьями… Вы ж умный человек, господин доктор… Вы изучаете человеческий организм, он весьма сложен, но жизнь сложнее. Ваши друзья просили вам напомнить об этом. И я тоже имею желание кое-что сказать вам. Перед поездкой в Москву я имел удовольствие немного посмотреть ваше… Как это у вас говорят? Рабочее дело? Так?

— Какое рабочее дело?

— Прошу простить… Я ошибался в названии… Личное дело. Да, да… Личное… Но там сказано про ваше рабочее дело. То есть те сообщения, которые вы любезно посылали господину Квальману.

Я чуть было не закричал:

— Никаких сообщений я никому не посылал.

— Это ему вы так сказали, — заметил Бутов. — А мне что скажете?..

— То же самое, что и ему. Утверждаю: никаких сообщений я никому не передавал.

— Будем считать, что так оно и есть. Продолжайте…