А: Видишь, мы были самые внимательные твои читатели. И во многом — ученики и последователи. Все идеи перестройки фактически содержались в твоих книгах.

П: И потому вы ссылались на кого угодно, только не на меня, и мое имя оставалось под запретом.

А: Всему свое время.

П: Скажи откровенно: неужели ты не предвидел, к каким последствиям приведет перестройка?!

А: Когда-то ты, мой учитель, в ответ на упреки Сталину, будто страна оказалась неподготовленной к войне с Германией, говорил: мы готовились к войне, но у нас просто не было сил и времени подготовиться лучше. И Гитлер это понимал. Он был не дурак, выбрал для начала войны наилучший момент. Мы совместно с союзниками разгромили Германию. Что, разве немцы плохо воевали? Лучше невозможно. Исход войны решил перевес сил союзников. Так?

П: Так.

А: Мы были очень хорошо обо всем информированы. Ты сам писал, что страна неумолимо двигалась к кризису.

П: К кризису, а не к краху.

А: Но крах и ты не предвидел. Его не предвидели и наши противники.

П: В самом начале перестройки я писал, что она неминуемо приведет к краху. И ввел термин «катастройка».

А: Знаю. Это и мы стали понимать. И стали принимать меры. Но ведь шла настоящая война, пусть «холодная», но война. И мы вынуждены были считаться с условиями и нашими силами. Ты знаешь, чем кончилась попытка остановить движение страны к катастрофе.

П: Попытка бездарная! Она фактически сыграла роль провокации.

А: Да. Но посмотрел бы я, что сделал бы ты на нашем месте! Мы сделали максимум возможного в тех условиях. Хорошо, что хоть что-то сделали. Кто знает, может быть, было бы еще хуже, не сделай мы эту попытку. Ведь мы имели дело с реальными людьми, а не с абстрактными. Других не было! А те, что были, на другое не были способны.

П: Эти люди выдвинулись благодаря перестройке. Они ее начали.

А: Да. Но вернемся в доперестроечный период! Ты сам прекрасно знаешь о том, какая обстановка сложилась в нашей системе власти управления. Андропов это понимал.

П: Ты думаешь, если бы он прожил еще лет десять, процесс пошел бы иначе?

А: Кризис все равно разразился бы. Но крах можно было бы предотвратить. Нас бы отбросили, но не так, как это сделали без него. Он — не предатель. Коммунистическую систему могли бы сохранить. В сильно измененном виде, но сохранили бы. И партию сохранили бы.

П: Значит, ты тоже думаешь, что крах начался сверху?

А: Борьба за власть в условиях нараставшего кризиса и поражения в Холодной войне переросла в предательство, капитуляцию и контрреволюцию.

П: Почти без сопротивления.

А: Оставим праздные разговоры. Прошлое уже не переделаешь. У меня к тебе деловое предложение.

П: От чьего имени? Лично от своего или...

А: Или. Но наша система власти и управления находится еще в стадии формирования. Так что есть несколько различных «или». Есть то, что называют правящей кликой. Это — группа в окружении Президента. Есть администрация Президента. Есть административно-бюрократический аппарат, сохранившийся от прошлого и складывающийся вновь. Есть многочисленные группы и организации разного происхождения и назначения. Есть «парламентская» система с партиями, комиссиями, комитетами, фракциями и т.п. Есть всякого рода союзы «деловых кругов». Одним словом, советская система, которую ты подвергал осмеянию (и справедливо!), теперь кажется недостижимым образцом ясности и простоты.

П: К какому же «или» принадлежишь ты?

А: К самому глубокому, стабильному и перспективному. К тому, что образует вечную и скрытую основу власти. К тому, что ты называешь сверхгосударством.

П: А значит, и к правящей клике?

А: В какой-то мере. Поскольку на данном этапе ничего лучшего в этой роли у нас нет.

П: Или поскольку Вашингтон не подал знак менять ее на другую.

А: И с этим мы должны считаться. Мы же все-таки побежденная страна. Мы не можем изолироваться от победителя. И без него, как бы это тебе не казалось диким, мы не выкарабкаемся. Но и преувеличивать этот аспект не надо. Даже дрессировщик в цирке не может по своему произволу перестроить анатомию и физиологию дрессируемого животного.

П: Согласен.

А: Прошу тебя понять одно: то, что мы сейчас имеем в стране, это не переходное состояние к чему-то другому. Это надолго и всерьез. На десятилетия, если не на столетия. Коммунистический эксперимент закончился. То, что мы имеем, и есть его результат, его дитя. Назад возврата нет. Ты это сам понимаешь не хуже меня.

П: Понимаю.

А: Но мы при всех наших различиях имеем общим самое главное: мы — русские люди. Наш народ и наша страна погибают. Короче говоря, я знаю, ты не можешь жить без России. А России нужен ты, твой ум, твой моральный гнев, твое мужество. Ты должен вернуться! Мы сделаем все возможное, чтобы ты почувствовал себя здесь на месте и у дел. Получишь максимальную пенсию, квартиру, работу в университете и академии, учеников. Немедленно будешь избран в академики. Будут опубликованы все твои работы от первой до последней строчки. На них пойдут потоком отклики. Предоставим тебе возможность регулярно выступать по телевидению.

П: Если я и вернусь в Россию, то не ради тех благ, которые ты посулил мне, а по велению души. Эти блага мне не нужны. Пока я не чувствую, что Россия нуждается во мне. Скорее наоборот, я чувствую себя здесь еще более чужим, чем пятнадцать лет назад. Я старый человек. Возвращаться сюда, чтобы умирать? Все мои основные дела сделаны, книги написаны. Если я нужен России, возьмите результаты моего творчества. Я за них не требую никакого вознаграждения. Так ведь не берут! Даже наоборот, стараются истребить те признаки моего пребывания в жизни, которые как-то образовались здесь. Ты думаешь, дашь приказ, и сразу произойдет то, что ты обещаешь? И раньше-то это случилось бы лишь частично и со скрипом. А теперь время не то. Приказ твой не исполнят. В лучшем случае первые пару недель сделают вид, будто я тут нужен. А потом приложат усилия к тому, чтобы я вообще не пикнул.