Шрифт:
– Ну видел, – неопределенно пожал плечами Серега. – Это чтобы внутрь не принимали…
– Турбинов, ну-ка давай ты, – обратился директор к появившемуся дизайнеру-закройщику, который во «Втормехпошиве» считался человеком просвещенным.
– Полицейское спецсредство. Запрещено к продаже, – с ходу перевел тот.
– Запрещено к продаже – ты слышал, Тютюнин? – Директор со значением поднял палец. – И кстати, – Борис Львович огляделся, – где хоть одна погибшая моль?
– Да, где хоть одна погибшая моль? – повторил Фригидин.
– Моль улетела…
– Вся? – уточнил Штерн.
– Практически, – кивнул Серега. – Только я дверь открыл, они как ломанулись. И сразу в небо…
– «И их печальные голоса растаяли в вышине», – продекламировал Фригидин своим противным голоском. – Это ж тебе не журавли, Тютюнин. Это моль!
– Как сказать, – вмешался бывалый Турбинов. – Мне один товарищ привозил из Шри-Ланки траву…
– Не надо про траву, Турбинов, – остановил его директор. – А ты, Тютюнин, предъяви сам объект, с которого моль взлетала.
– Ага, полигон журавлиный! – снова влез Фригидин. Со двора в приемку заглянула женщина.
– Вы работаете или как? Тряпье берете?
– Тряпье не берем, у нас тут не помойка, а предприятие по пошиву, – с достоинством произнес Штерн. – Вы пока подождите, мы внутреннее расследование проводим. Скоро уже закончим.
– Ага, – кивнула женщина и прикрыла дверь.
Тютюнин поднял с пола злополучную муфту и протянул Штерну. Вид ее был столь омерзителен, что директор попятился.
– Ну-ка, брат Турбинов, посмотри, что это?
– Муфта это дореволюционная, – сразу определил тот. Затем смело взял изделие в руки и понюхал.
– Чем пахнет? – поинтересовался директор.
– Дерьмом мышиным. Есть немного нафталина, мездра пованивает – пропала мездра. Однако дерьма все же больше. В этой муфте не одна тыща мышей вывелась.
– Ну, в общем понятно, – подвел итог директор. – Ты пока работай, Тютюнин, рабочий день еще не закончился, а мы пойдем совещаться на тему, что с тобой делать. Возможно, ты уже сегодня будешь уволен.
– Возможно уже сегодня! – радостно повторил Фригидин и убежал вслед за Штерном и Турбиновым.
3
Тяжело вздохнув, Серега почесал макушку и вернулся к уже недолгим служебным обязанностям.
Думать о том, что он скажет жене, ему не хотелось. Зато он отлично знал, что скажет Лехе Окуркину за его подарочек.
У стойки выстроилась очередь из жаждущих сдать меха, и до четырнадцати ноль-ноль, когда приемка закрывалась на обед, Серега успел принять три собачьи шубы, кротовую поддевку, шкурку зайца и артефакт неизвестного происхождения, который ему отдали за так, в нагрузку к зайцу.
Заперев изнутри дверь, Серега вернулся к себе за стойку и, подумав, отправился в уборную. Там в поломанном бачке всегда шумела вода, а шум воды Тютюнина здорово успокаивал.
«Работу сразу искать не буду, – размышлял он. – Надо ждать хорошего места, где человека ценят».
Почувствовав себя немного лучше, Серега вернулся в приемку и застал там Фригидина.
Нагнувшись над тумбочкой Тютюнина, бухгалтер торопливо жрал сахар.
«Должно быть, уже списал меня, гад!» – обозлился Серега и, тихо подкравшись, дал Фригидину крепкого пинка.
– Ой! – вскрикнул тот и, развернувшись, стал потирать ушибленное место. – Это вы, Сергей? А я тут…
– Сахар мой воруешь, сволочь, – угрожающе произнес Тютюнин.
– Я попросил бы вас… не усугублять свое и без того сложное положение… – залепетал пойманный с поличным бухгалтер. – И потом… у вас еще полпачки осталось. Стоит ли жадничать?
– А ты прав, – улыбнулся Серега подсказанной Фригидиным мысли. – Ты прав, гаденыш, я не жадный.
С этими словами он достал из тумбочки оставшиеся полпачки сахара и, протянув Фригидину, приказал:
– Ешь.
– Ой, спасибо, Сергей! Вы не такой грубый, каким показались мне вначале. Я даже сожалею, что вас увольняют.
Фригидин взял парочку кусочков и положил в карман.
– Я их потом съем.
– Нет, не потом, – со злой улыбочкой возразил Тютюнин. – Здесь будешь кушать – сейчас. И не два кусочка, а весь сахарок. Ты же его так любишь, гад!
Серега снова продемонстрировал драконью улыбку и, чтобы Фригидин лучше понял, ткнул его под ребра.
Бухгалтер снова ойкнул и принялся за сахар. Первые четверть пачки он одолел довольно быстро, но затем стал давиться, и Тютюнин позволил ему запивать угощение холодным, оставшимся со вчера чаем.