Потом мы обедали в «Куполе», и ты спросил, не беспокоит ли меня будущее. Я ответила: «Нет, не беспокоит». Мы оба заказали пасту, ты — белую с грибами, я — черную с кальмарами. Моя была на грани съедобного; с виду она здорово походила на кровельное покрытие. Я сказала: «Люди делятся на три типа. Одних мучает прошлое, других — настоящее, третьих — будущее. Меня мучает прошлое, поэтому о будущем я не беспокоюсь». «Это здорово», — сказал ты, и тебе принесли самое невкусное в мире сорбе. «А почему ты спросил?» — поинтересовалась я. Ты ответил, что мог бы меня успокоить, но раз и так все хорошо, то ты очень рад. Я сказала: «Все станет еще лучше, когда у нас с тобой будет достаточно общего прошлого». Гаже всего, что в пасте была вареная морковь.

«Ты такая хорошенькая после трех коктейлей», — признался ты в «Недальнем Востоке», отставляя тарелку с панцирями лангустинов.

«Поласкай мою грудь», — попросила я в «Шатуше» в ожидании говядины, жаренной в воке.

Я засунула твою руку себе в трусики в «Goodman» еще раньше, чем успела заказать филе миньон.

А вчера я попала под проливной дождь, торопясь на встречу в «Blue Elephant». От мокрого кардигана несло псиной, тушь поплыла. Ты был такой невероятно красивый — должно быть, оттого, что успел от меня отдохнуть. Между нами стояли пахучие и хрустящие тайские закуски. А есть-то, есть и не хотелось совсем.

Чили и виноград

Колесо любви катится по разным дорогам, но никогда не останавливается. Тебе кажется — вот уже все, дальше нет ничего, а это только перекрестки тебя путают.

Пока ты растерян и чувствуешь себя нищим и злым, оно катится помимо твоейволи и разумения, настойчиво, непрерывно.

Оно ведет тебя в иные пределы, туда, где солнечный свет выбивает слезы из глаз и куда ты никогда не надеялся попасть.

Все безверные и отчаявшиеся, я дело вам говорю, колесо любви катится по разным дорогам, но никогда не останавливается.

Если есть место, которое ждет тебя и зовет, место, где тебе несбыточно хочется оказаться, — ты непременно там окажешься.

Иногда приходится потратить уйму бестолковых лет, чтобы понять такие простые вещи.

И преклонить колени в знак чистого восхищения Силой, что однажды привела в движение это колесо.

В той точке, откуда вдруг становится виден его нескончаемый путь.

Мир преподносит нас в подарок друг другу, и перед этой щедростью мы беззащитны, как дети.

Бесхитростные и голые, мы смотрим друг на друга и не можем наглядеться.

Хотя глаза наши горьки от прожитого, мы согласны верить, снова согласны.

Потому что такова наша удивительная человеческая природа.

Господи, мы возлюбленные чада Твои и ничего не желаем видеть, кроме красоты.

Мы готовы бежать на край света, не переводя дыхания, только пусть катится колесо.

* * *

Я люблю Тео. Крошечный грек зашел ко мне на вечеринку и не смог от меня уйти, остался. У него мальчишеское тело и острая косичка. Я люблю его уже три недели, и каждый раз, когда я открываю ему дверь, его красота разбивает мне сердце.

Мы идем в клуб слушать блюз. Я надеваю узкое платье на голое тело, чулки в сетку и сапоги с черепами. Я хочу, чтобы все мужчины ему завидовали. В клубе мы пьем и играем в пул. Я представляю, как он раскладывает меня на бильярдном столе, и чувствую, как течет по ногам, течет прямо в роскошные сапоги с черепами. Мы бросаем партию и едем ко мне домой. Я танцую для него под Диаманду Галлас, и пока я танцую, он проживает целую жизнь. Потом мы целуемся у окна, отражаясь в оконном стекле и трех зеркалах, и Тео снимает с меня мокрые чулки в сетку.

Теодорит — драгоценный камень в развалах пустой породы моей гребаной жизни. Мне всегда хочется заниматься любовью медленно и долго, но с ним я не могу. Я веду себя как кошка, которой неделю не давали жрать, а потом поставили перед носом банку любимых консервов.

Каждый день Тео рисует Бога. Он — иконописец. Задумчиво смотрит он на срез копченой свинины на столе и перечисляет: здесь гематит и разбеленная киноварь, немного лазурита и охра на корочке. Теодорит — пигмент, проникший мне в кровь; это им отныне окрашены изнутри мои вены. Вот уже двадцать лет Тео рисует только Бога, а теперь он хочет рисовать меня. Он покупает мелки и бумагу, приносит, и они лежат нетронутыми. Он говорит, эти мелки не годятся, но я думаю, он просто боится. Он дрожит и слабеет, когда я целую его в родинку под ключицей. Он любит меня уже три недели, и пока он рисует Бога на стенах и на досках, я шлю ему эсэмэски, от которых его член перестает умещаться между ног.