– А привидения-то зачем? – поежился Верест.

– Обязательно спроси, когда будем проходить, – кхекнул Прух.

Толмак натянуто улыбнулся.

– А куда им податься? В цивилизованных местах эти ребята давно не появляются. Какое удовольствие, если тебя, куда ни придешь, разглядывают, ощупывают, громко обсуждают, срисовывают, да еще испытывают на тебе разные вредные излучения?

– Ладно, – Верест поморщился. – Закругляем эти байки из склепа. Перспективы у нас есть?

– А как же, – кивнул Толмак. – Даже у человека, идущего на виселицу, есть перспективы. Веревка, скажем, сгнила, а другой нет. Земля треснула, или дракон Чао прилетит и освободит.

– У нас еще хуже, – жизнеутверждающе заметил Прух. – Но Лексус, в общем-то, прав – сидеть у моря совсем не хочется. Жратва иссякнет через день – друг дружку кушать будем. А я маленький, меня же и сожрете первым.

– Зверье сюда придет, – подлил маслица Толмак. – Назавтра же пронюхает и облюбует засаду. Когда бросится – ни картечница не поможет, ни сабли. А бежать некуда, только в море. Или на корабль, который не сегодня-завтра развалится.

– Я видел у матросов приличные арбалеты, – понизил голос до свистящего шепота Прух. – Для путешествия штука незаменимая. Вот бы свистнуть…

– Самим бы смотаться, – покосился на матросов Толмак. – Боюсь, возникнут неразрешимые проблемы. Лубрику, как воздух, нужны рабочие руки.

– А с транспортом? – вспомнил Верест. – Двести криллов в пешем виде по всему многообразию – это, конечно, суицид. Застрелиться можно, и не уходя.

– Дойдем до людей или не очень несговорчивых тунгов, раздобудем лошадей. Золотые монеты пока в ходу.

Верест вздохнул.

– Я не умею ездить. А учиться – поздно. И вообще терпеть не могу этих ржущих.

– А мне стремянку надо, – буркнул Прух. – Или разбегаться и прыгать. Или вообще не слезать.

Толмак их успокоил:

– Не проблема. Три монеты золотом – будет повозка. Пять монет – прочная. Восемь – быстроходная. Одно настораживает – слишком уж резко обрываются здешние дороги. Как бы не пришлось дважды, а то и трижды обзаводиться гужевым транспортом.

Ночь прошла без эксцессов. Утром собрались уходить, да и Прух что-то сильно занервничал: разбудил их дерганый, с ног до головы укрытый попоной, согнутый в три погибели, и давай бормотать про долгую дорогу. И косился при этом по сторонам как-то затравленно.

«Спер чего-то», – догадался Верест.

Матросы и охрана собрались в кружок, тоскливо жевали завтрак, дозорные озирались. Одна Арика подозрительно посматривала в их сторону. Покосившись на матросов, закусила губу, сползла с камня и перебежала к ним. Села на корточки, закутавшись в груботканую мешковину.

– Вы уходите? Я с вами, можно?

Она умоляюще вытянула губки – ну чистый киндер в шоколаде: мордашка тонкая, загорелая. Ничего, правда, выдающегося – скорее мальчишка, чем девчонка. И ранняя больно – до совершеннолетия хоть дотянула?

– Какой наблюдательный ребенок, – прошипел Прух. – А куда мы уходим?

– Я это чувствую, я догадываюсь… – зачастила девица. – Я вас очень прошу, пожалуйста, возьмите меня с собой. На мне одежда прочная – я смогу идти с вами, она не порвется, и теплая – смотрите, мехом прошита… – как на сеансе стриптиза, девчонка задрала подол бесформенной мешковины, демонстрируя стеганый подклад.

Толмак решительно покачал головой. Прух зафыркал, как «Запорожец».

«А она и впрямь наблюдательная», – подумал Верест. Но, будучи человеком отчасти благоразумным, покачал головой.

– Опомнись, девочка, тебе жить надоело?

Девица вспыхнула.

– Я не девочка. А останусь – и подавно ей не буду. Пьяные матросы пытались изнасиловать меня ночью. Вы не слышали, вы спали… Я вцепилась в тетушку Агаму, они и отстали. Но опять пристанут, они же матросы…

«Ну да, – подумал Верест. – Им по определению положено. Куда податься нравственно отсталой публике?»

– А нас ты, следовательно, не боишься? – логично вопросил Толмак. – Сама подумай – путь неблизкий, идти скучно, чем займемся?

Арика опустила голову. Пробормотала, спело краснея:

– Я уж потерплю… Вас меньше…

– Но мы сильные, – возмутился Прух. – И что касается борделя на колесиках…

– Ладно, хватит загибать, – разозлился Верест. – Никуда ты не пойдешь, замухрышка. Пусть тебя изнасилуют в семь рядов, но ты останешься жива. И какое-то время сыта. С нами не будет ни того, ни другого. Точка. Отвянь от нас.

Девчушка несказанно опечалилась. Села на землю, прислонясь к камню, вздохнула с тоской и сняла с головы позорную шапочку. Пушистые локоны, волнуясь и светясь, ощутив свободу, рассыпались по плечам бурным золотом, в корне меняя окружающую обстановку, представления о человеке и даже настроение…