«Отвечу, как Станиславский: не верю!» — взялся за ручку портфеля Вергильев.

«А ты, товарищ, верь, — усмехнулся Слава, — взойдет она, водапленительного счастья… Да, чуть не забыл!»

Вергильев остановился.

Пьеса шла по правилам.

Самое важное — под занавес действия.

Ружье, подумал Вергильев, оно висит на стене с самого начала, чтобы выстрелить в финале. Или… имеется в виду новое — невидимое — оружие? Никто не знает, где оно висит, висит ли вообще и как стреляет…

«Следите за прессой. Если заметите что-то важное, принимайте меры. Не мне вас учить».

«По согласованию?» — уточнил Вергильев.

«Желательно, — ответил Слава. — Но если не будет возможности немедленно связаться, действуйте по своему усмотрению. Так просили передать».

Вергильев всегда испытывал мучительный дискомфорт, прежде чем напрямую звонить шефу. Если имелась хотя бы малейшая возможность избежать звонка или передоверить его (даже пожертвовав важной информацией) кому-то другому, он это делал.

К моменту появления странной статьи Вергильев находился «вне зоны действия» политической «сети» уже несколько месяцев. За это время номера телефонов могли измениться. Да и на его неизвестный номер запросто могли не откликнуться. Набрав телефон «прикрепленного» — круглосуточно находившегося возле шефа охранника, выполнявшего и функции адъютанта — Вергильев долго слушал безответные гудки. Обычно охранник сразу отвечал и передавал (если имелась такая возможность) трубку шефу. Если возможности не было, уведомлял шефа о звонке, и тот сам выходил на связь. Затем телефон глухо замолчал, как провалился в бездну. Приветливый женский голос ничего не объяснил Вергильеву ни по-русски, ни по-английски.

Проще всего было наплевать и забыть, обидеться, но Вергильев, проклиная себя за неуместное для уволенного чиновника усердие, а также памятуя о полученном «кирпиче», набрал номер помощника шефа Льва Ивановича. Тот всегда знал график начальника. У него не было уверенности, что Лев Иванович ответит — мелковат, даже после частичной реабилитации был для него Вергильев — но тот взял трубку.

— Только что взлетели, — не дожидаясь вопроса, произнес Лев Иванович сквозь рев моторов. — В Питер. Обратно — завтра утром. — Бывший коллега, проводив начальство, был в хорошем настроении. Точно такое же чувство, расставшись с шефом, особенно когда тот улетал куда-нибудь к черту на куличики, помнится, испытывал и Вергильев.

— Что там, в Питере? — спросил он. — Мне надо срочно переговорить.

— Подожди, сейчас посмотрю, — зашуршал бумагой Лев Иванович. Рев прекратился. Лев Иванович переместился с летного поля в павильон «Внукова-3». — Так, поехали. Встречают губернатор и полпред. Не успеешь. Потом беседа в Смольном. Поедут, скорее всего, в одной машине. Отпадает. Там же в Смольном сразу после беседы открывает международный инвестиционный форум. Ведет «круглый стол». Перерыв. Не получится. В перерыве — три международные встречи. На обед — десять минут. Продолжение «круглого стола», выступление на подведении итогов. Сразу же пресс-конференция. Интервью программе «Время». Переезд в университет, лекция на тему «Просуществует ли Россия до 2020 года?». Блядь! — отвлекся Лев Иванович. — Я же сто раз просил: поменяйте тему! Что? Кто? Какой, блядь, Кривошеин, гнать его на хуй! Извини, — вернулся, не обращая внимания на чей-то оправдательный бубнеж, к Вергильеву. — Достали сотруднички! Дискуссия со студентами и преподавателями факультета экономики… Ты, идиот! — снова отвлекся Лев Иванович. — О чем они будут дискутировать? До какого года просуществует Россия? Какие завтра будут заголовки в газетах? Все, блядь! Звони в университет, меняй тему! Насрать, что стоит в Интернете. Убирай! Мне по хую, что поздно! Вот уроды… Извини, Антонин. Так… Двадцать ноль-ноль — переезд в Таврический дворец. Выступление на церемонии открытия органного зала. Концерт органной музыки. Двадцать два тридцать — приветственное слово на банкете по случаю завершения международного инвестиционного форума, гостиница «Астория». Даже не знаю, — с сомнением произнес Лев Иванович, — когда ты его сможешь поймать…

— Так обычно работают в последний день перед отставкой, — мрачно подытожил Вергильев.

— Типун тебе на язык! — неуверенно отозвался Лев Иванович. Вергильев понял, что эта мысль не кажется Льву Ивановичу абсурдной.

— Помнишь лозунг «Типун Айхун»? — засмеялся Вергильев.

Лев Иванович не ответил.

— Читал статью? — спросил Вергильев.

— Читал, — неохотно признался Лев Иванович.

— Что скажешь?

— Ничего, — вздохнул Лев Иванович. Помолчав, добавил: — Он звонил президенту.

— Что сказал?

— Не дозвонился.

Уточнив на всякий случай номер «прикрепленного», Вергильев оставил в покое Льва Ивановича.

Он решил не звонить.

В конце концов, «кирпич» был при нем, а наказать его шеф не мог.

Непонятным образом Вергильев переместился в категорию людей, пользующихся неограниченным доверием шефа. Правда, для этого тому зачем-то понадобилось выгнать его с работы, но в данный момент Вергильев не думал о таких мелочах. Нежелание звонить шефу наполнило его, как бокал вином, темной креативной энергией. Вергильев знал по собственному опыту, что слишком долгая обида (на любимую женщину, друга, родственников, начальника и т. д.) либо перерождается в лютую ненависть, либо, неумеренно разрастаясь в полях души подобно наркотическому сорняку, начинает доставлять болезненное удовольствие. Так человек без конца трогает заживающий шрам, гладит пульсирующее сладкой болью место ушиба.

К счастью, обида на шефа не успела погрузить Вергильева в наркотический сон, когда «центр времени» смещается подобно центру тяжести, сносит человека с орбиты здравого смысла, заставляет бесцельно бродить по кругу одних и тех же, странным образом обновляющихся переживаний.

Он пребывал во власти другой — идейной — обиды, в основе которой лежала ложная, но для Вергильева живая и непоколебимая, уверенность, что он, Вергильев, лучше шефа знает, что и как надо делать шефу. Он, естественно, держал это в себе, старался не перегибать палку.