Шрифт:
Ну конечно! Почему я решил, будто у Него нет чувства юмора? Вернуть меня в то же кресло, из которого я уже однажды отправился в другой, скорбный мир. Отошел прямо с рабочего места, так и не исполнив предназначения, Им мне уготованного. И был возвращен на дьявол знает сколько чертовых лет назад, но, по сути, в то же самое место. Усмешка судьбы? Вот только не нужно побывавшему Там рассказывать про судьбу! Скажи это поганое слово – и пара миллионов лет в мире без времени тебе обеспечена…
От одного воспоминания зябко становилось и живот подводило…
Господи! Хорошо-то как! У меня вновь был живот!
«Кто ты такой, дьяволов слуга, что так смело поминаешь имя Господне?» – робко поинтересовался туземный разум с самой грани.
Дьявол? Ну какой я, к чертям собачьим, дьявол? Если уж начать разбираться, то выйдет, что я скорее ангел небесный… Ну или почти ангел. Исправляющий обязанности, так сказать! Хи-хи. Поводырь я! Душу твою вести стану к… Ну, считай, к лучшей доле. Так что сиди и не дергайся, пассажир! Поделись памятью и получай удовольствие. Мне еще искупить предстоит… Ошибки прежней жизни нас злобно гнетут, едрешкин корень…
«А я? Моя бессмертная душа…»
Он не успел выплакаться до конца. Тяжелая пуля – по дыре в стенке кареты этак граммов под сорок – пребольно чиркнула по щеке. И ушла в стенку переднюю. Прямо в спину вознице.
– Schweinerei, wie schwer ist es, ohne Revolver zu leben! [1] – каркнул я, но подумал совсем другое. Вот это и был ответ на не до конца высказанный вопрос прежнего обитателя этого замечательного молодого тела. Божий Промысел, блин.
1
Свинство, как плохо жить без револьвера (нем.).
Между тем дормез принялся мотаться из стороны в сторону. Все говорило о том, что экипажем больше никто не управлял.
Старик неожиданно сноровисто для его-то седин спустился на пол кареты. Из раскрытого саквояжа полетели прочь носовые платки, связки бумаг, какие-то лакированные коробочки и шелковые мешочки. Пока белому свету не был предъявлен изрядно поцарапанный, явно оружейный ящик.
– Револьвер Beaumont-Adams, – прогудел старый, как я теперь знал, слуга. – Батюшка ваш настоял. Сказывал, в дороге неминуемо пригодиться может. Дикие края…
Можно было бы поспорить с престарелым Гинтаром. Все-таки дорожный грабеж – какой-никакой, а признак цивилизации. Да только представители этой самой «дорожной» субкультуры, осмелевшие настолько, что посмели стрелять в карету царева наместника, меня занимали гораздо больше. А ведь еще следовало разобраться с этим Beaumont-Adams. Что-то я не припоминал среди знакомых мне изделий господ Калашникова да Макарова чего-то с франко-аглицким именем. Пресловутый наган – и тот только в музее видел.
Кто сказал, что глобализация – изобретение двадцать первого века?! Это я, конечно, уже после выяснил, но топорно сработанный английский пятизарядный пистоль с надеваемыми на штырьки внешними капсюлями оказался бельгийского производства. На патронах четко различались русские буквы, а на капсюлях – французские. Такая вот дружба народов, к Великому уравнивателю применительно.
Благо желтенькие цилиндрики оказались уже надетыми на запальные трубки. Сомневаюсь, что с ходу сообразил бы, как это делается, мотаясь от правой дверцы к левой по обширному кожаному дивану внутри кареты.
– Merci. Tu nous a sauv'e, ansien serviteur! [2] – Разрази меня гром, но в той непростой ситуации я почему-то перешел на французский. Причем был уверен: Гинтар поймет. Экий мне слуга-полиглот попался. В той-то жизни я из всех иностранных языков только русский строительный знал. Он же – русский военный.
2
Спасибо. Ты нас спас, старый слуга (фр.).
В дюймовую дыру в задней стенке дормеза злодей не просматривался. В малюсенькие, да еще и затянутые толстенным слоем изморози окошки различался только силуэт скачущего на лошади рядом с экипажем человека. Вероятность, что этот незнакомец – герой боевиков, спешащий на помощь попавшему в беду губернатору Томской губернии Российской империи, я счел исчезающе малой. А потому, ничтоже сумняшеся, долбанул из своего пистоля в кавалериста прямо сквозь стену.
И зря. Злыдень-то из театра теней исчез, но вот дверцу пришлось спешно распахивать. Порох в этой ручной мортире со стволом, куда легко входил палец, оказался черным. А значит – дымным. Судя по брызнувшим из глаз слезам, еще и ядовитым.
Возница был найден живым. Скрюченным, зажавшимся, плачущим от боли, но живым. Было бы время молиться – возблагодарил бы кого следует. Ибо кто бы мне еще подсказал, за что там нужно было дергать, чтоб остановить этот адский механизм в три лошадиные силы. Сам-то я в прошлом/будущем с конями только в виде колбасы умел обращаться.
Красивый у меня был мундир. Темно-зеленый, богато расшитый по обшлагам и стоячему воротнику. Два ряда золоченых пуговиц с имперской короной и еще какой-то штуковиной. Красивый, да нисколько не теплый. Ледяной ветер пронизывал насквозь все это шитье с галунами. Перчатки из неправдоподобно тонкой кожи вовсе не защищали рук от холода. А тут еще леденючая рукоятка допотопного револьвера и мужик какой-то, прицепившийся на задке и пилящий ножом ремни, которыми сундуки да чемоданы были привязаны. Нет, ну каков нахал! Я, значит, простывай, а он – в меховом треухе и овчинном полушубке – еще и скалился. Словно знал, что ненадежная техника осечку даст.