Всю жизнь, сколько себя помню, я отличался полнейшим равнодушием к вещам, в особенности дорогим или престижным. У меня никогда не было «личного музея» кроме фотоархива, а самым модным визорам с голографией и пространственной акустикой я предпочитал экранчик моего неразлучного планшета, видавшего виды и похлеще криовулканов Эфиальта или катакомб первых апологетов зороастризма на Вэртрагне.

Самые парадные мои одеяния — новенькие голубые джинсы производства тверской фабрики «Орбита» с нашивкой «Труд» на заднем кармане и свежевыстиранная футболка с девизом спецкоров всех времен и народов: «ОСТОРОЖНО! ЖУРНАЛИСТ В РАБОТЕ!»

Таких футболок у меня наберется с десяток, а в правоте этого предостережения я не раз убеждался на собственной шкуре, получив к своим неполным сорока годам пяток вполне приличных профессиональных шрамов. И по счастью, все больше на филейных частях тела — те почему-то всегда в ответе за авантюры горячих голов, которых в репортерском корпусе не меньше, чем в славном осназе.

И еще, конечно, брелок.

Допотопное ПЗУ — постоянное запоминающее устройство — на полупроводниковой технологии, так называемая «флэшка», подаренная мне директором Музея Российской Почты в благодарность за ударный репортаж об их юбилее, который в то воскресенье из-за новостного безрыбья чудом вылез в первые строки инфолент ведущих агентств ОН.

Директор, милейший толстячок с зеркальной лысиной, божился, что это ПЗУ когда-то принадлежало самому Алексею Смагину — легендарному государственному курьеру 70-х годов двадцать второго века — и потому непременно принесет мне счастье, если постоянно таскать его с собой.

К обещанию музейного мэтра я отнесся скептически, но флэшкувзял. Не мог не взять. Ее бывший владелец, лучший курьер российской спецпочты, был в числе тех семидесяти шести пассажиров, которые трагически погибли на «Медузе».

История с «Медузой» была темная, до конца так и не проясненная даже спустя пять веков. Когда я к своему глубочайшему изумлению обнаружил на ПЗУ Смагина исправные файлы, то битых двое суток с жаром изучал их, поминутно сверяясь с данными крупнейших открытых библиотек.

Чудак человек! Что ты надеялся там найти?! Уж конечно все файлы этого удивительного субъекта сразу удалила бы госбезопасность, представляй они хоть какую-то ценность! А не госбезопасность — так цензура.

При мысли о цензуре я непроизвольно скрипнул зубами. Этот скрежет зубовный третий год кряду вызывает у меня всё, связанное с майором Овсянниковым — спецом из Второго управления Генштаба ВКС по прозвищу Цензуро-Цербер. Майор зарубил мне уже добрый десяток термоядерных материалов, настоящих гвоздей на первую полосу любого сетевого таблоида, готового оплачивать мои статьи звонким терро пословно…

Дзинь!

К действительности меня вернул мягкий голос стюарда, извещавшего о расписании очередных стыковок и посадок «Волопаса». Пассажирский космопорт города Громов на Ружене, конечная цель моего маршрута, стоял далеко за серединой списка, и я, машинально сжав в кулаке последний осколок былой любви, в очередной раз чертыхнулся по адресу начальства, не соизволившего забронировать мне отдельную каюту.

Долговато кантоваться до этого Громова получалось…

Вообще-то Ружена — спутница газового гиганта Эмерсон, обращающегося вокруг звезды Барнарда — расположена совсем близко от Земли, и двух парсеков не наберется.

Х-переход на такие расстояния занимает несчастных три минуты абсолютного галактического времени. Но маневры, друзья мои, маневры…

Взлетели мы из космопорта Русское Взморье, что на Тавеуни, архипелаг Фиджи.

Взлетели довольно резво, но, едва вышли на орбиту, пришлось терять треть суток, принимая на борт еще несколько пассажиров. Мой наметанный глаз сразу определил монтажников-пустотников. О, это могучие демиурги, работающие на строительстве орбитальных заводов! Судя по подчеркнуто культурному обхождению и особой мягкости выговора, все они были харьковчанами.

Затем мы еще битых пять часов ползли до Луны, чтобы там подобрать целых двух пассажиров из купольных городов — Селенополя и Марсопорта. Ровно по одному лицу на город!

И только после этого наш сонный «Волопас» вошел в дельта-коридор, разогнался и, словно бы нехотя, донырнул Х-переходом до окрестностей Эмерсона.

Именно по орбите вокруг Эмерсона кружилась моя вожделенная Ружена. Да только вышли мы из Х-матрицы не на низкой орбите планеты (это было бы либо чудом, либо преступной ошибкой астрогации), а примерно за 150 тысяч кэмэ от нее. Что, конечно, многовато даже с учетом всех погрешностей технологии и мироздания (которые дают разброс вокруг плановой точки выхода из Х-матрицы порядка 50 тысяч кэмэ). В нашем случае, насколько я понимаю, такой снос плановой точки выхода объяснялся прохождением огромной кометы (одной из многочисленных в тех краях), расшвыривающей опасные обломки ядра на миллионы километров окрест.

150 тысяч кэмэ это полпути от Земли до Луны, между прочим.

Но если гравитационная лоция системы Земля-Луна позволяла «Волопасу» преодолеть вдвое большее расстояние за 5 часов, то в системе Эмерсон-Ружена нам предстояло с планетой сближаться еще битых шестнадцать часов. Затем еще часа полтора гасить скорость, выходить на геосинхронную орбиту… Там стыковаться с научной станцией, кого-то высаживать, что-то выгружать… Потом менять орбиту… Переходить на опорную… Там снова с чем-то зачем-то стыковаться…