Эти люди — лишь случайные путники, что передвигаются по прямой между двумя точками. Они цепляются за сушу, каждая стоянка для них — пусть мгновенное, но завладевание клочком земли: они обустраивают его — вот хоть развешивая в гостиничном шкафу одежду и расставляя на полочке в ванной зубные щетки. Их путешествие — видимость, потому что направлено к заранее намеченной цели; они или ищут общества других людей, или тянутся к вещам. Наносят визиты или осматривают достопримечательности.

Только не она. Она прозрачна, ступни не касаются почвы. Парит — поэтому тем, кто твердо стоит на земле, кто пускает корни, едва успев остановиться, — таким людям кажется, будто она убегает.

Нет, она не убегает. Ее дом — дорога, она живет в пути. А путь — не линия, соединяющая две точки в пространстве, — это иное измерение, особое состояние. Ничто в нем не очевидно, все возможно; маршруты плотные, перепутанные, внезапно обрывающиеся, а карты врут и каждое утро показывают новую картинку. Она плывет над землей, словно дух, не оставляя следов. Встречается лишь с себе подобными, спутниками, и расстается с ними без жалости; прочих не замечает, они кажутся ей расплывчатыми, размытыми — слишком уж медлительны.

— Вы тоже, — сказала Майя.

И добавила мысленно: «Единственное твое достоинство».

Тогда мужчина коснулся указательным пальцем ее предплечья; Майя удивленно взглянула на это место.

— У меня нет шансов убежать.

— Принести вам что-нибудь выпить? — спросила она и отодвинулась.

Киш резко встал и заковылял к своему домику. Майя подумала, что он больше не вернется, и пошла к бару за коктейлем. Солнце балансировало над горизонтом — большое, красное, опухшее. Она обменялась парой ленивых фраз с одной из туристок.

Но Киш явился через какие-нибудь полчаса, совсем другим. Расслабленным, порозовевшим.

За ужином Майе удалось сесть подальше. Она видела, как фокусник что-то рассказывает четырем неутомимым путешественницам. Оттуда набегали волны оживленной беседы. Киш спокойно улыбался, глаза блестели, словно у коммивояжера, который наконец настиг потенциальных клиентов. Майя видела, что взгляд его время от времени обращается к ней и сыну, к их самому дальнему столику.

Тогда она поняла, что смотрит Киш не на нее, а на мальчика.

Майк не знал, что это за маленький божок. Он целыми днями готовил снаряжение для подводного плавания к долгому хранению. Сушил тросы, выпускал кислород из баллонов.

Сказал, что он католик и в богах не разбирается.

— Скоро океан зацветет, и надо будет трогаться. У меня масса работы.

Майя спросила его про Киша.

— Этот сезон его явно вымотал. Он очень болен. Говорят, ассистент сворачивает дела на большом острове и они возвращаются домой.

— То есть куда?

— Понятия не имею. У него американский паспорт.

— А что с ним?

— Наверное, подхватил одну из этих тропических болезней, которые подцепляют здесь северяне.

— Она не заразна?

Майк пожал плечами.

— Вы ведь сделали прививки перед отъездом, верно?

Майе снится сон.

Мать говорит ей:

— Умерла моя мать.

— Да ведь она уже давно умерла. Почему ты мне об этом сообщаешь? — отвечает она.

— Нет-нет, она умерла теперь. Та смерть была не взаправду. Оказывается, она все эти годы жила в Голландии и только сейчас умерла.

— Почему же она ни разу не дала о себе знать?

— У нее было масса работы под конец сезона.

Она вспомнила, как много лет назад мать привезла домой бабушку. Та умирала спокойно, неторопливо; устроилась в своем умирании, словно в комфортном купе трансконтинентального экспресса. Эта чужая женщина, которую внучка видела второй раз в жизни, заняла материнскую кровать. Она велела положить подушки повыше, так что почти сидела, равнодушно взирая на происходящее. Делала вид, что это всего лишь минутное недомогание. Мать тоже — ни разу не произнесла слов «смерть» или «умирать». Прежде чем отдать в больницу, пеленала это исхудавшее, ставшее детским тело, которое под одеялом как-то по-своему менялось, ссыхалось, беззастенчиво, нагло линяло. Мать отказывалась признать очевидное, только отворачивалась и слегка морщила нос. Чистила ей яблоки, терла на терке и кормила с ложечки; заставляла есть витамины, которые бабка выплевывала на новенький халат из голубой фланели.

Ее, внучки, это не касалось. Майя только думала: какое благо — умирать так долго, чтобы хватило времени поразиться, вспомнить. Чтобы хватило времени ужаснуться и раздробить этот ужас в мелкую крошку, которую можно назвать разве что неудобством, но не смертью.

Потом, когда все закончилось, после похорон, которые для внучки совпали с пересдачей «хвостов», мать сидела в голубом бабушкином халате, откинувшись на те же подушки, и продолжала чистить яблоки, теперь уже для себя. Ходила по квартире в тапочках покойной. Сказала, что и халат, и тапки новые — жалко выбрасывать.