– Vous ^etes folles! – Он пожал плечами, закрыл окно и отчалил.

– Что с тобой, Аленыч?

– Лия, ты французский знаешь?

– Нет.

– А я изучаю! – и уже давно, подумала я. – Combien – это значит «сколько». Хватит позориться. Давай возьмем такси или на поезде поедем. Я здесь больше не могу стоять!

– Еще пять минут. Сейчас мы поймаем, я тебе обещаю!

– Засекаю время.

В сумке Островской загудел телефон.

– Алло, Настенька? Мы едем, да, да… Уже близко. Вот, уже в Канны въезжаем.

Черный отлакированный «Рено» остановился немедленно. Оттуда выглянул парень – лысый, лет сорока, веселый. И ни слова по-английски.

– We need to go to Cannes!

– Asseyez-vouz! Moi aussi, je vais а Cannes!

Его звали Жиль. И он был из наших, из гламурных, и тоже ехал в Канны. На вечеринку компании Chopard, которая делает золотую пальмовую веточку и устраивает самые роскошные des soir'ees du Festival.

Мы с Жилем понимали друг друга. Откуда я доставала эти французские слова, из какого потайного сундука? Может, у меня записался на подкорку большой словарь, пока я сидела в полиции? В экстремальной ситуации открываются неожиданные способности. Жиль произносил слово, я его вертела в голове и доставала нужный русский эквивалент.

Выяснилось, что живет он в Сен-Тропез, у него есть русский друг Саша (надеюсь, не Канторович?), его бизнес связан с камнями. Бриллиантовая тема продолжалась.

Жиль несся быстро. Мы выехали на автобан. Я смотрела на спидометр – сто шестьдесят. Так быстро я тут не ездила. Он доставал тонкие сигары из бардачка и тянулся ко мне с зажигалкой.

– Я тоже хочу, – Лия сунулась к нам с заднего сиденья.

– Ты же не куришь.

– Здесь я все делаю! И курю тоже.

У меня кружилась голова – сигара, вираж, еще затяжка, на спидометре сто восемьдесят. Интересно, будет ли продолжение? Все закончилось быстро – вылет с автобана на вираж, ведущий в Cannes, дальше по улице прямо.

Я замолчала. Я вернулась в тот город, знакомый до слез. И вглядывалась в его черты, пытаясь узнать места, где я оставила зарубки на память.

Как все здесь изменилось! Мы встали в пробку. Верный признак фестиваля. В прошлый раз ее тут не было.

Опять зазвонил телефон.

– Настенька, пробка на въезде ужасная, не пробиться! Уже час тут стоим.

Лия бессовестно врала.

– Спроси ее – «Мартинез» или «Мажестик»? – сказала я.

– «Мартинез», да, хорошо, в кафе.

По мере продвижения к набережной я все яснее ощущала, что впереди что-то происходит. Что-то чудесное.

Последний светофор – я уже вижу просвет набережной, запруженной машинами, спины полицейских, огни. Зажигается зеленый – и дорогой лак представительского «Рено» сливается в один поток с глянцем и лаком, в котором тонет город. Мы въезжаем прямо под коричневые шершавые стены Дворца фестивалей. Теперь он – неприступная цитадель кино, взятая в кольцо полицейскими. Вот она, афиша на фасаде. Звезды, летящие над Каннами в 60-й раз…

Полицейские вручную раздвигали поток – людей, машин. Я вглядывалась в лица – где же тут звезда? Ну хоть одна, самая маленькая! Лучше большая. Здесь же все мои любимые – Кустурица, Тарантино, Гас Ван Сент, Вонг Кар Вай. Я согласна даже на Анжелину Джоли и Брэда Питта. Я открыла окно – воздух, пьяный совершенно воздух, летучий, терпкий, хорошо настоянный на соли и свежих пальмовых листьях. Я помню этот запах и вкус Канн. Ночь здесь всегда нежна.

Люди заглядывали в окна машины, прислонялись к ее лоснящимся бокам – смокинги, бабочки, платья, улыбки. Как они тут все улыбаются, искренне и светло… Кто-то помахал мне рукой.

– Они нас фотографируют. Аленыч, смотри!

Я поняла, в чем дело. Люди тоже ищут звезд. Вот в чем секрет Канн – всякий в смокинге и платье чувствует себя здесь героем. Такая игра, где нет побежденных. Кто звезда? Ты или я? Да все здесь звезды, именно в этом состоит очарование города. Не надо было приезжать сюда в другие дни.

– Давай выйдем здесь, умоляю! – Я хотела выскочить из машины и бежать к ограждению Дворца, облепленному толпой и людьми с камерами. Операторы и фотографы стояли на скамеечках, на стульях, висли на стремянках… Немедленно, сейчас же стать частью этой толпы – бескорыстно влюбленной в кино, счастливой даже от случайного прикосновения к чуду. Стать зевакой, банным листом, прилипшим к заднице звезды. Фантиком от жвачки на ее подошве.

Мы попрощались с Жилем и вышли из машины.

Я нырнула с головой в этот омут и поняла – вот оно! Здесь абсолютный центр мира. Все внимание планеты приковано сейчас к этой набережной, к небольшой площадке, где начинается красная лестница в небо, все надежды и мечты мира сконцентрированы здесь, на этом маленьком пятачке. Все люди смотрят сейчас на нас. И на меня, потому что и я часть картинки, которую транслируют все телеканалы в режиме прямого эфира.

Тонкая струйка приглашенных просачивалась через кордон охранников – счастливцы с билетами, белоснежными зубами и фамильными бриллиантами на холеной коже. Как же они отличаются, искренне счастливые европейцы от натужно успешных наших. Они другие. У этих лоснятся щеки и сияют глаза, у наших – ходят желваки. Здесь, в горячей толпе, сбитой из представителей мировой элиты, кинематографической, культурной и просто буржуазной, я поняла, что успех и счастье – это разные вещи.

По толпе пронесся шорох. Я услышала, как захлопали, засвистели, защелкали затворы фотокамер, волна восторга, родившаяся в одной точке, слева от меня, накрыла всю набережную, взметнулась вверх, к фасаду здания, прокатилась по улице, пронеслась над головой, разбилась на хлопки и всхлипы там, где шинкует ветер в мелкий салат острые листья пальм.