– Привет, я вернулась.

– А, Борисова. Нашлась-таки, королева гламура. Вспомнила про старика Полозова.

Старику Полозову было 39 лет. Мы как-то говорили с Мишкой про возраст, и он придумал определение. Возраст – это смена человеческого ландшафта. Сначала ты на полянке самый маленький, и это самой собой разумеется. В 20 лет нет никого младше тебя. Становишься старше, и они потихоньку начинают вылезать, как грибы после дождя – малыши, пришедшие в твой отдел, в твою газету, которых никто не воспринимает всерьез. Еще через несколько лет оказывается, что ты давно подстригаешь, пасешь и окучиваешь молодую поросль, но это не в напряг, наоборот – это первое измерение твоих собственных заслуг. Ты дрессируешь щенят, а над тобой сидят и мешают продвижению к цели более успешные старшие. Пока человеческие слои выложены по дате рождения, ты в порядке. То есть – ты молодой, пока очередь соблюдается.

Старость начинается в тот момент, когда сверху, над тобой, сделав логичный и даже вполне заслуженный скачок по карьерной лестнице, оказывается тот, кто родился лет на пять позже. И все, паспорт теперь улика. А жена получает основания пилить за то, что ты не стал тем, кого она планировала видеть рядом с собой лет через десять после свадьбы. Полозов шутил, но я знала, что он нервничает. Главный редактор «Бизнес-Daily» Володя Борейко был на три года младше Полозова, а начинал когда-то в его отделе.

Мишкины рассуждения строились вокруг карьеры – обычная мужская логика. А я бы сказала – молодость, это когда пока еще никто не умер. На фотографиях в альбомах – только живые. Я почувствовала, что старею, когда в прошлом году умерла бабушка.

– Ну что там, в Париже? Арабы к тебе приставали?

– Ты шутишь! Я города в глаза не видала. Четыре презентации за полтора дня.

– А, ну да. Презентации, суаре, гламур ваш бл…дский. Хорош вы…бываться, Борисова! Ты мне, надеюсь, что-то сказать хочешь?

Я решила еще в самолете. Я помогу Мишке. Хотя бы потому, что профессионализм не позволяет опускаться до уровня личных обид. Ну да, это я так уговаривала себя, оправдывалась. Но в самой своей сердцевине, которую иногда не стоит вскрывать даже с целью произвести самоанализ, – я знала, почему соглашаюсь.

Я хотела его увидеть. Хотя бы для того, чтобы по-человечески расстаться. Конечно, удобнее жить с этой запятой, с незаконченностью нашей истории, но я уже дошла до точки – и была готова поставить ее в конце.

Если копать еще глубже – ну да, я хотела дать ему шанс оправдаться. Вдруг это просто несовпадение, дурацкое стечение времени и обстоятельств.

За последние месяцы я миллион раз прокручивала в голове сценарий того вечера с картонным Полом Смитом и не находила лазейки, в которую могло бы пролезть его, не Смита, а Канторовича, большое чувство. Если бы оно было, он бы позвонил. И все-таки. Все-таки у них, гадов, всегда находятся аргументы. Я надеялась, что он их отыскал и готов предъявить. И я прощу? Ну да, наверное, простила бы. Но что делать с Настей? Это было мое самое уязвимое место. Удобнее обо всем этом не думать, а прятаться под крышу профессионального долга.

– Борисова, спрашиваю, созрела, наконец, для встречи с олигархом? Ты ж меня теперь гламурная, Канторович с руки будет есть.

У меня еще есть секунда, чтобы отказаться.

– Да, созрела. – Все, обратного пути нет. – Пусть из его приемной звонят и назначают встречу.

– Ишь ты, пусть звонят! А сама чего, не можешь? Корона упадет?

– Миш, так удобнее всем будет. Точно тебе говорю.

– Ну ладно, поверю тебе. Ты у меня светская теперь, соображаешь, что делать.

Я сидела одна в маленьком банкетном зале в кафе «Пушкин» – между первым и вторым этажом. Его выбор. Это было не самое любимое наше место, но я не стала возражать. Может быть, у него встреча поблизости или здесь можно просто посидеть вдвоем. Никто не помешает.

Канторовича не было. Я нервничала. Официант вился вокруг меня, соблазняя заказом, но я стойко держала оборону. Я взяла с собой побольше денег, чтобы в случае чего – интересно, чего? – хватило расплатиться самой. Я знала, что он воспримет это как унижение, если я достану деньги. Но оружие должно быть наготове – на случай, если он позволит себе унизить меня.

Сумка зашевелилась. Телефон обнаружился в последнем из карманов, который я обследовала.

Он!

– Алена? Это я.

Обычно, в прошлой нашей жизни, Канторович говорил по-другому.

– Это кто?! Госпожа Борисова? Неужели дозвонился?! – кричал он в трубку, и я сразу понимала, что он сейчас один, в машине или в кабинете, и готов болтать. Он попадал ко мне с первого раза, но любил эту игру в догонялки – он как будто долго набирал, у меня как будто долго было занято. Разговор, начатый так, всегда сулил легкое продолжение. В отличие от тех немногих разов, когда я звонила ему сама – в такие моменты он иногда бывал сух и даже холоден. Наверное, занят, люди рядом, жесткие и холодные бизнес-партнеры, перед которыми нельзя обнажать мягкое и подлинное – так я всегда думала. До Насти. Теперь я подозревала, что в эти моменты она была рядом – в машине, в магазине, где ей покупали что-нибудь бриллиантовое.