Клятва
вернуться

Рогов Иван Михайлович
Шрифт:

СЕСТРЕ

Вишни догорают. Над садами зной. Облака несмело проходят стороной. Так ты мне писала. Мы глядим и ждем: Брызнут помидоры кровяным дождем. Яблоки! Не знали столько яблок — страх! Падают и трескаются, тают на губах. Пыль и смех на гумнах, песни — стон стоит. Все они — ударники, товарищи твои. Так ты мне писала. Листья бьют в окно. Пашки под окошком не видать давно. Гармонисты! Помнишь? Ничем не дорожат. Как рванут вдоль улицы — стекла задрожат. И пустеют избы, прочь летит засов. Лишь молчат деревья в одиннадцать часов. Так ты мне писала. Приходи скорей, Приводи тобою прославленных друзей. Припасу вам яблок, с лучших яблонь — вам. С той, что всех задумчивей гнется по утрам. Прежние товарищи соскучились и ждут. Верные товарищи, что надо, припасут. А Белова Пашка косы заплетет, По плечам раскинет — черные — вразлет. И наденет платье в клеточку и вот, Как мы сядем чай пить, под окном пройдет. Так ты мне писала. Сентябрь, 1934

ЖДАНКА

Зябко. Багровый качается чад, В полутемень двора уходящий. Светает. Словно зубы, продрогшие прутья стучат. Ни души. Где-то кот промяукал. Взлетая, Снова падают галки на свежий настил. Выходи и шепчи драгоценное имя! Повторяй в пустоте, выбивайся из сил! Веруй, жди и зови! Если бог не простил, Он простит, потрясенный словами твоими. До чего опостылели, если б кто знал, Эти поиски — ощупью — неизвестного счастья. Лучше — дверь на крючок! Лучше — ниц, наповал. Запереться, закрыться, чтоб никто не видал И никто б не ходил с лицемерным участьем. Вот что вспомнилось: Шею — вполоборот, Извивая хвосты, золотясь на закате, Возвращались коровы. Их ждут у ворот — С дойниками, с кусками, в подоткнутом платье. Начиналась веселая музыка струй, Ударяющих в донце протяжно и мило. А тебе становилось невмочь. Протестуй! Позови! Хоть одна бы на зов своротила! Ни одна. Опускается пыль под окном. Ты ходила в чужие дворы и глядела. Там коровами пахло, парным молоком. Ты стояла подолгу в пушистых приделах. Ты не раз создавала такой же придел. Ты его утепляла мечтами своими. И, боясь, не дознался б кто, не доглядел, Ты в него поселяла красивое имя. Ты клялась этим именем богу. Детей Ты баюкала им и себя утешала. И ждала. И ждала, чтоб оно из клетей На пастуший рожок на заре замычало. А оно не мычало. Молчало оно. Все припомнила ты. Это было давно. И когда — после всех ожиданий и бед — От колхоза соседка с теленком явилась И сказала, что этот теленок — тебе. Ты не знала, что делать, засуетилась. Ну а что тебе делать? Не стыдиться ж людей? Ты не будешь стоять за чужими дворами. Принеси ей соломы, неси, не жалей. Расстели ей солому коврами, коврами! Выйдешь утром, и в сонном уюте, впотьмах Будет голос призывный, еще не забытый. С каждым утром прямее стоит на ногах, Тяжелеет басок, и твердеют копыта. Вот она все увереннее жует. И теперь для нее ничего-то не жалко. Дай ей имя, как думала. К ней подойдет Нареченное имя, красивое — Жданка. 1934

МАРИЯ ФОМИНА

1
Я уверен — вы не знаете Истории такой. Вы когда-нибудь слыхали Имя Марьи Фоминой? Вряд ли вы когда слыхали Это имя. А у нас, А у нас по всей округе Про нее идет рассказ.
2
От своих подруг сердечных, От соседей отреклась. Наши огненные речи, Лучшие, втоптала в грязь. Даже мужа не простила, Мужа трижды прокляла… Что ж ты руки опустила, Слов хороших не нашла? Неужели ты не знала, Что в колхоз уйдет один, Он, поживший и бывалый, Виды видевший Фомин? Он ушел — хозяин слова, Знавший грозные бои. Он увел — с двора — гнедого Под проклятия твои. Неживая, Как колода, И бледна, как новина, На глазах всего народа Наземь грохнулась она. А когда сгущаться стала Вкруг нее, как ночь, молва, На ветру она стояла Ни жива и ни мертва. Видели, как пыльный, черный, В поле на кресте дорог Дуб стоит, утратив корни, Сохнущий, всему покорный, В целом свете одинок? Сумерки на крыши пали, Лед карабкался речной. Слезы, слезы закипали У Марии Фоминой. Что ж, Мария, Плачь, Мария, Может, выплачешься, плачь!
3
Что с тех пор прошло, товарищи, Всего не рассказать. Время, как всегда, летело. Воды пенились, текли. Холодело и теплело. Вишни вяли и цвели. Люди мерли и рождались, Солнце делало свой круг. Птицы с юга возвращались И летели вновь на юг, И гармонь вела страданье… А Мария? Мы пойдем Через боль воспоминанья, Мы оглянемся кругом. В том году, в страдную пору, Жить улиткой не смогла, На колхозные просторы К жницам, к пахарям пошла. Плюнула на кривотолки И взялась со всеми жать. А что дальше было? Только Время может рассказать.
4
Так бывает в душном лете, Послемайскою порой. Ринется гроза на ветви — Ветви никнут под грозой. А гроза уйдет — Поднимут Головы, оттрепетав. Выпрямятся — И под ними Только слезы глупых трав. И живут с такою силой Ненасытно, торопясь. Так вот и с Марией было. Так вот было и у нас. Это может лишь присниться, Если сердце заболит… Август в трепетных зарницах Над округою стоит. Тучи ходят к нам с поклоном, Просят счастия земли. Пусть они темнеют — что нам! — Пусть пройдут над летним звоном В зное, В мареве, В пыли! Так и мы идем — спокойно, С непоклонной головой — Нашей жизнью, Нашей знойной, Нашей грозной, Грозовой! Сентябрь, 1935

ИВАН АЛЕКСЕЕВИЧ

Иван Алексеевич! Гумны чисты, Солома пушиста и бела, Идут эмтээсовские трактористы, Один к одному — высоки, плечисты, Насмешники, бахари, гармонисты,— За ними высыпало полсела. Иван Алексеевич! Листья вьются. Грачи по безлюдным полям пасутся. Темнеет в лугах разостланный лен. Бредет от безделия грустный конюх, Рябины до ног ему кисти клонят. Каким он сиянием окружен! Иван Алексеевич! Будь как дома. Местность тебе хорошо знакома — Ты здесь не малое время жил. Сядем, как прежде, на солому, Вытянем ноги, полежим. По старой памяти помечтаем. Посмотрим на розовый край земли. Расспросим друг друга, подсчитаем, Что потеряли, что обрели. Я много узнал, и тебе поведать Есть что. Здесь каждый клочок земли Расскажет о горестях и победах, Об этих парнях, что сейчас прошли. Думаешь, сразу нас повстречала Хлебом-солью окрестность? Нет! Как худославили нас сначала! Сколько частушек про нас летало На весь Мелединовский сельсовет! Думаешь, честных и накаленных Достаточно было наших речей? Если мужьям было легче, жены Висли на шеях у лошадей. Всего не расскажешь, что здесь случалось, Но правда наша не колебалась. И мы не знали кривых путей. Быть может, спасибо нам скажут после… Картошка из праха растет, из тьмы. Равняются, как на парад, колосья. Тучнеет капуста. И рады мы. И зори — с нами И сердце знает: Ни град, ни распутица, ни гроза — Ничто нипочем, когда ожидают Большие заждавшиеся глаза. Как только стихнет все — под луною Сорвется с ладов и басов волна. И закипит тогда ретивое, И не найдет ни одна покоя, Из мимо прошедших — ни одна! 1934

МОНОЛОГ ОТЦА

Я жил, смеялся, плакал — все По свету растерялось. Какую песню ты поешь? Какую молодость ведешь. В мою глухую старость?.. От Забайкалья до Литвы, Забыв любовь и жалость, Моя голодная судьба Голодным волком шлялась. Она гремела по дворцам, Валялась швалью рваной. И поднималась вновь и шла В царапинах и ранах. И песня мыкалась за ней, Ликуя и рыдая… А у тебя совсем не та, Совсем, совсем другая. Она мне по душе пришлась, Я вновь мечтаю с нею. От этой песни ночь светла И камни зеленеют. Веди ж ее, мою мечту. По всем просторам света. Ей, словно грому, срок пришел. А наша песня спета. 1934

РАССВЕТ

1
Темно. А воздух уже не тот, И звуки уже не те. Звезда с рассыпающимся хвостом Растаяла в пустоте. Петух лесника, не торопясь, Пропел, На всю ночь один. Еж, по-человечьи сопя, Рядом с нами ходил. Никем не тревожимый, в стороне. Свободный от всяких дел, Голубь в гнезде своем, в полусне, Блаженствовал и гудел. Взлетел короткий кабаний крик, И смолкнуло все на миг. Потом кукушка стала Свои Жалобы куковать. Потом ударили соловьи И начало светать.