Рубеж. Стихи
вернуться

Кульчицкий Михаил Валентинович
Шрифт:
* * *
…Уже опять к границам сизым составы тайные идут, и коммунизм опять так близок, как в девятнадцатом году. Тогда матросские продотряды судили корнетов револьверным салютцем. Самогонщикам — десять лет. А поменьше гадов запирали «до мировой революции». Помнишь с детства рисунок: чугунные путы человек сшибает с земшара грудью? Только советская нация будет и только советской расы люди…
* * *
Когда народы, распри позабыв, В единую семью соединятся. Пушкин Мы подымаем винтовочный голос, чтоб так разрасталась наша Отчизна — как зерно, в котором прячется поросль, как зерно, из которого начался колос высокого коммунизма. И пусть тогда на язык людей, всепонятный, как слава, всепонятный снова, попадет мое, русское до костей, мое, советское до корней, мое украинское тихое слово. И пусть войдут и в семью и в плакат слова, как зшиток (коль сшита кипа), как травень в травах, як липень в липах та ще як блакитные облака! О как я девушек русских прохаю говорить любимым губы в губы задыхающееся «кохаю» и понятнейшее слово — «любый». И, звезды прохладным монистом надевши, скажет мне девушка: «Боязно все». Моя несказанная родина-девушка эти слова все произнесет. Для меня стихи — вокругшарный ветер, никогда не зажатый между страниц. Кто сможет его от страниц отстранить? Может, не будь стихов на свете, я бы родился, чтоб их сочинить.
* * *
Но если бы кто-нибудь мне сказал: сожги стихи — коммунизм начнется, — я только б терцию промолчал, я только б сердце свое слыхал, я только б не вытер сухие глаза, хоть, может, в тумане, хоть, может, согнется плечо над огнем. Но это нельзя. А можно долго мечтать про коммуну. А надо думать только о ней И необходимо падать юным и — смерти подобно — медлить коней! Но не только огню сожженных тетрадок освещать меня и дорогу мою: пулеметный огонь песню пробовать будет, конь в намете над бездной Европу разбудит, — и хоть я на упадничество не падок, пусть не песня, а я упаду в бою. Но если я прекращусь в бою, не другую песню другие споют. И за то, чтоб как в русские в небеса французская девушка смотрела б спокойно, согласился б ни строчки в жисть не писать… А потом взял бы и написал тако-о-ое… 26 сентября 1940 16 октября 1940 28 января 1941

СТОЛИЦА

Здесь каждый дом стоит, как дот, И тянутся во мгле Зенитки с крыши в небосвод, Как шпили на Кремле. Как знак, что в этот час родней С Кремлем моя Земля, И даже кажутся тесней Дома вокруг Кремля. На окнах белые кресты Мелькают второпях. Такой же крест поставишь ты, Москва, на всех врагах. А мимо — площади, мосты, Патрульный на коне… Оскалясь надолбами, ты Еще роднее мне. И каждый взрыв или пожар В любом твоем дому Я ощущаю как удар По сердцу моему. Но мы залечим каждый дом, И в окнах будет свет, Дворец Советов возведем Как памятник побед. И чертят небо над Москвой Прожекторов лучи. И от застав шагают в бой Родные москвичи… Октябрь 1941

ДОРОГА

Так начинают Юноши без роду. Стыдясь немного Драных брюк и пиджака, Еще не чувствуя под сапогом дорогу. Развалкой входят В века! Но если непонятен зов стихами, И пожелтеет в книгах Их гроза, Они уйдут, Не сбросив с сердца камень, А только чуть прищуривши глаза. И вот тогда, в изнеможении Когда от силы ты, Когда держать ее в себе невмочь, Крутясь ручьем, Остановив мгновение. Торжественно стихи приходят в ночь. И разлететься сердцу, Гул не выдержав, И умершей звездой Дрожать огнем, И страшен мир — слепец. Удары вытерший, И страшен мир. Как звездочеты днем. Иди же, юноша. Звени тревожной бронзой, И не погибни кровью в подлеце. Живи, как в первый день, И знай, что будет солнце, Но не растает Иней на лице. 1938

ПРОЩАНИЕ

Пропали сливы, перезрели звезды, и врач прошамкал, что в больницу поздно. Умрут ее залетные глаза, до осени умрут! — так он сказал. Мои глаза, как под гипнозом, никли в его очков давно протертый никель. А листьев не было на косяках ветвей, и отлетели стаи журавлей. Решетка никеля: очки, кровать — и я не мог ее поцеловать. Она поймет обман по дрожи скул. Зачем же ей еще мою тоску? И я, стыдясь, — уже к другим влеком… Тугим сукном обтянутые бедра, на гнутом коромысле вровень ведра, смех вперемешку с финским говорком. 1939

МАШИНА ВРЕМЕНИ

По багровым степям, по квадратам на глобусе, Как тура, идущая по прямой, Воздух кромсали круглые лопасти — Словно лед за кормой, он лежал за спиной.. И в параболе жизни, взлетевшей к зениту, С 69-го — яснее всех диаграмм — Мы видим с Дворца Советов Историю в гранках, не по томам. 1. V. 1940

«Собор Блаженного…»

Собор Блаженного перед Кремлем сквозь снег, как шахматная давка, если — «шах», как комбинация — сложнейшая из всех, и если башня ступит еще шаг! — все будет кончено. Лоб, побежденный, вытри. Но длится здесь не матч и не реванш. И счет не в счет, коль за победу — цифирь и в длань историку свинцовый карандаш. 1940