— Брунини тоже любил фантазировать. Почему же он не остался у вас?

Пуаре опять помрачнел:

— Это верно. Он разбирался во всех тканях лучше, чем я, в сто раз лучше. Эти итальянцы! Он знал все: секреты клиентов, маленькие тайны дам, их любовников, записочки, которые они прятали у себя под муфтами рядом с платком и мятной водой. Сам не знаю, как я позволил ему уйти. У меня, должно быть, голова была занята другими вещами — скорее всего, праздником Нуворишей, где на столы приглашенных лился дождь из монет. Я все делал…

На горизонте собирались грозовые тучи, и павильоны на выставке осветились один за одним, потом пришел черед фонтанов и набережных Сены.

Пуаре продолжал свои рассуждения, возвышаясь на палубе, как капитан перед кораблекрушением, и его нельзя, было остановить:

— …Да, я всем занимался. Духи, созданные из экзотических листьев, бары в апартаментах, инкрустированные ванны. Еще до войны я сделал платье, освещенное изнутри электрическими лампочками. Я даже заставил женщин носить парчу, позаимствованную со стен соборов… А теперь мне говорят: «Хватит, Пуаре, перестаньте витать в облаках, ваши духи из листьев, ваши женщины в шароварах, в юбках-штанах — это сумасшествие; придумайте лучше хорошую пасту для бритья в тюбиках!» И прибавляют: «Месье Пуаре, научитесь считать!» Считать! В Доме моды все должно дышать свободой, это чувственная, полная неги жизнь… Даже мои счета выглядели красиво…

Он вытер лоб.

— Во всяком случае, я освободился от моей плохой советчицы — китайской статуи, которой молился каждый день. Я считал ее своим талисманом, а она принесла мне несчастье. Кстати, в тот же день, как я ее продал в музей в Нью-Йорке, ваша страна, месье, вступила в войну.

Он изменился в лице, взгляд стал лукавым.

— Но у меня остались маскарадные костюмы: мандарин, король негров, Навуходоносор. Есть и новые идеи: Муссолини, например. Это шокирует наших светских дам!

Он внезапно церемонно попрощался со Стивом, указав ему на трап.

* * *

Стив был уязвлен замечанием Пуаре по поводу своего костюма и на следующий день решил запастись гардеробом строго по европейской моде. Едва увидев доллары, ему согласились изготовить выбранные им костюмы в течение двадцати четырех часов. В тот же день Стив встретил в «Ритце» одного испанца, который только что разорился в Монте-Карло и хотел как можно быстрее продать свою машину — голубую «Бугатти» в надежде отыграться в баккара в Довиле. Стив завершил дело следующим же утром и, убежденный, что теперь вполне представительно выглядит, позвонил Максу.

Ему ответил женский голос с легким акцентом, звонкий и уравновешенный.

— Вы Мэй, не так ли? — спросил он по-английски.

— Совершенно верно. А вы Стив? — И тут же добавила, будто спешила, более серьезным тоном: — Я бы хотела с вами встретиться. Макс болен. Нервы. Он в больнице для душевнобольных. Провал Картеля левых. И эта старая история с женщиной. Нам надо поговорить.

Стив не смог вымолвить ни слова, пораженный такой откровенностью незнакомого человека.

Энергичный голос продолжал:

— Он мне много говорил о вас, и я уверена, что вы сможете помочь. Такая странная история… Врач сказал, что Макс выпутается из нее только при условии…

Она замолчала. Стив понял: она сомневается, стоит ли ему все рассказывать.

— В общем, — подытожила она, — его преследует навязчивая идея. Вы не могли бы завтра зайти ко мне к завтраку, скажем, в час дня?

У него не хватило времени для ответа, так как Мэй уже диктовала адрес. В заключение, перед тем как попрощаться, она добавила неожиданно взволнованным тоном:

— Знаете, я рассчитываю на вас. Мне действительно необходима помощь. Я беременна.

И повесила трубку.

На следующий день Стив приехал к условленному времени. Мэй сама встретила его. Несмотря на семейные проблемы, она сохраняла живость и пылкую непосредственность. Стив сразу же почувствовал себя непринужденно. Они сели за стол, разговаривая о разных вещах: о Париже, о Нью-Йорке и даже, за десертом, об ирландской колонии в Филадельфии.

— Знаете, — сказал Стив в шутку, — Европа отправила туда всех, кто был признан вне закона. Вы никогда не должны были бы принимать меня за этим столом…

Мэй улыбнулась. Она была хороша — черные завитые волосы, движения уверенные и нежные одновременно. Квартира напоминала ту, в которой Макс жил раньше: старинная мебель, ковры, картины. Она добавила только ширмы, вазы строгих форм, заполненные охапками лилий, некоторые незначительные модные детали, как этот селадон [78], поставленный в центре стола, откуда выглядывал цветок лотоса.

Она неожиданно прижала цветок пальцем:

— Я волнуюсь за Макса не из-за денег или положения в обществе. У меня достаточно средств, чтобы жить, ни у кого не спрашивая помощи. Я полюбила Макса не за его мечты о власти, а за его хрупкость. — Она взглянула на Стива: — Но я не думала, что этим он обязан женщине. Такая старая история…