Шрифт:
– Ни за что тебе не поверю.
Ты, цербер, цензор, ты плевал мне в спину. Но распахиваю золотые двери. За тебя поклонюсь Отцу и Сыну. Поклонюсь вам направо и налево – И учительнице музыки первой, Что от рака печени умирала, А Бетховена мне до конца играла… Поклонюсь вам земным поклоном, Ибо земное зачатие –тоже чудо: Матери, меня исторгшей из лона, И отцу, не продавшемуся иудам. И святому Василию в синем, И святому Владимиру в красном, Ибо были, как небо в звездах – красивы, Ибо любила их – не напрасно. В мире дольнем можно все опошлить. Поклонюсь вам налево и направо – Торговец, весь в мозолях от госпошлин, Честный аптекарь, продающий отраву. Поклонюсь в детской колонии детям, Знающим палочные удары. Поклонюсь тем, кто еще жив на свете – Старикам и старухам очень старым. Поклонюсь тем, кто хлеб выпекает, Во тьме пекарни ругаясь матом. Кто корабли к Юпитеру запускает. Кто раздает противогазы солдатам. И, хоть в алтарь нельзя бабам от веку – Допрежь Суда, допрежь Воскресенья Дозволь войти мне туда, Человеку! И облече бо мя в ризу спасенья! Яко жениху, возложи ми венец, И яко невесту, украси мя красотою… Это мое начало. Это еще не конец. Препояшусь синею лентою святою – Синим лентием неба, где свищет мороз Хулигански, в два пальца, под облаками.. …Поклонюсь Богородице, дурея от слез, Мертвую медь оклада щупая живыми руками – Той девчонке, худой, будто ковыль, Взявшей двоих из детдома на воспитанье… И надену подризник и епитрахиль, Ратоборствуя против тленья – пыланьем. БОГОМАТЕРЬ ВЛАДИМИРСКАЯ. ИКОНА Очи ее – сливовые. Руки ее – ивовые. Плащ ее – смородиновый. Родина. И так ее глаза печально глядят, Словно устали глядеть назад, Словно устали глядеть вперед, Где никто-никто никогда не умрет… А мы все уходим. И мы все – уйдем. …Лишь одна в Успенском соборе своем Глядит печально, зная про то, Что никогда не умрет никто. Иду к жертвеннику ближе и беру кадило. Милые, спите. Вас не тревожу. Кто-то отходит – кто-то родился. Просто – душа меняет кожу. Каждый из нас на страданье сгодился. Из кожи и меди, из матерьяла, Коий наждак и алмаз не брали, Мы возродимся! Начнем сначала – Как будто мы и не умирали. Все вам наврали! Не типографской Краской – а темперой златовласой Нас обозначат! Не радиосказкой – Правдой архиерейского баса. Мы возвращаемся. Поглядите: Это я –со шрамами пыток. Это я – в побоях подпитий. Это я – помнящий свиток – Список тех, кто убит при попытке К бегству кто позорно стыл дезертиром В зимней землянке мокрый до нитки Перед воюющим наглым миром ***– Мне в алтарь нельзя было– а я сюда влезла.
А ты кто?– Чай, не признаешь меня, болезной,
драно пальто?..– Бабушка, булку тебе, кипятка бы…
А здесь – вино да просфоры…– Наплюй, дочка. Мы, старые бабы –
юного Времени воры. Я ведь побирушка. А звать меня Елена Федоровна. А мать моя была графиня. Над алтарем под куполом – серебряные звезды.– Елена Федоровна, не стой у дверей, простынешь.
…Поземка в дверь залетает, как в воду – весла.– Иди сюда.
– Да нешто мне можно – к Царским Вратам!.. В грязном тряпье-то моем!..
– Иди. До Страшного Суда здесь будем стоять вдвоем.
ВЕЛИКАЯ ЕКТЕНЬЯ. МОЛИТВА ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ Господи, дай Ты мне силы еще пожить И у соседки на кухне вприкуску чайку попить. А так мне больше ничего и не надо. Солнышко горит зимой – И в сумке моей согревается черствый хлеб ледяной. Мы ведь привыкли эти льды да метели грызть… Господи, а лучше и не надо, бо аз в сем мире бысть. А я слышала другое: О тех кого давно убили кого давно пережила чьи в мерзлых северных могилах истлели вечные тела О маме розовой графине хрусталь очей пшеница кос чье тело расстреляв в полыни ногой спустили под откос Она Флоренского читала она в бессмертие души так верила она считала на масло постное гроши О тех кто плакал на трибунах о тех кто хохотал внизу о тех, кто нас пугал коммуной цитатой вышибал слезу под грузом лжи под грузом правды под электрическим бичом О тех что были Солнцу рады там за тюремным кирпичом – оx как молюсь ox как страдаю да только проку ли им в том что я себя здесь осеняю уже нездешним тем крестом – железным, хлебным, сыромятным без яхонтов без бирюзы О тех что плакали стократно – лишь две слезы лишь две слезы …Риза расписная мне спину жжет. Рядом с графской дочкой на колени – бух! Я еще молюсь о том, чтобы мой народ не был больше слеп, не был больше глух. Но дрожит глухой, щупая струну. Но бредет слепой, простирая длань. …Только отведи, коли сможешь, – войну. Там – любою мукой мученической стань. И вбежал в церковь подросток худой. Глаза васильковой плескали водой.– За всех плавающих, путешествующих, летающих, едущих! –
пронзительно закричал.– За станцию, вокзал, разъезд, причал!
За пятна мазута на шпалах. За проводниц усталых. За опилки чая в квадратах бумаги. За трусливых снегов белые флаги. За скамейки где спим ожидая поезд За буфеты где буфетчица в жирной помаде шарит собачьим глазом по полкам у сметы расчетливой не в накладе Нас много – у ржавых рельс на примете в пасынках у расписаний в крестниках у тебя ожидальный зал– Бог с вами, беспокойные дети.
Хотите – превращу эту церковь в вокзал? АНТИФОН: Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его, и да обновится, яко орля, юность твоя… ИРКУТСКИЙ ВОКЗАЛ Скамья ожидальная. Грязи полно. И чистое небо в дверях. За пазухой греет сухое вино Безумный старик в газырях. Татарские лица, бурятская кровь, Монголия рядом, – гляди! Гляди – крест холодных полярных ветров На гордой байкальской груди. И, углем груженный, проходит состав. И скорый, где люди не спят, А курят, над сальной колодой устав Клясть мир, что не нами заклят! Вокзальные лики! Мой люд золотой! Сибиринка горестных скул! Пройдешь – и усну под Твоею пятой, Как дед, как отец мой уснул. Из кружки напиться. Достать из мешка Хвост омуля, черный ломоть. О, жизнь так мала. А земля далека. И каждый транзитный – Господь. Он в каждом лице, в каждой смуглой руке, В мазуте мозольных кистей, Он в спящем, усохшем как хлеб старике И родинках тощих детей. И я так спала! И я так же плыла В ковчеге, где холод и грязь – За крохою счастья! За блесткой тепла, И плача во сне, и смеясь! А счастье – насыпать песчаную соль На черствый дорожный ржаной… Душа моя, вспомни – доселе, дотоль – Кто ехал и плакал со мной. ХЛЕБ В золотой епитрахили я стою одна. А в оконную решетку – яблоком – Луна. Лью вино в святую чашу. В хлеб вонжу копье. Вот и вся тут радость наша, счастие мое. Хлеб отрежет нож кухонный. Запахи вдохну. На стекле – узор морозный… Дань отдам вину. Чтоб забыть, как на вокзале девочка спьяна Бормотала: «Поглядите, что же за Луна!.. Ах вы, кобели слепые, – что за желтизна!.. Вот закуской лезет в руки!.. Только – без вина… Не тяните!.. Вам бы – лапать… Я сама пойду…» Ей бы где-нибудь поплакать. Повыть на звезду. Смех упорный во все горло: “И пила, и пью!..» Я с вином и хлебом голо в алтаре стою. ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ. ИКОНА Ты в парке городском – один. Ты – бакенщик. А что зимою? Нельзя же по миру – с сумою… И сам себе ты господин. За пазухой согреешь то, за чем в толпе огромной, втертый В нее винтом, порвал пальто, а вышел вон – добычей гордый. С тобой хочу я есть и пить. Меня никто здесь не осудит. Ведь зельем стужи не избыть, а старость щиколотки студит. Стакан буфетный… Ветер, вей! О бакенщик, ты зимний житель. Да нет. Ты первый из людей – последний Иоанн Креститель. Рабочей выгнутой рукой ты сцепишь кружку, как клещами. Ты зажигаешь над рекой огни, чтоб путь нам освещали. О бакенщик, скажи мне путь! Предтеча – тот, кто рядом с нами. Давай – за тех, кому уснуть в ночи под царскими снегами. И выпил он, и мне сказал:– Согрелась?.. – и рукав понюхал.
А за спиною мерз вокзал. И молоток отбойный ухал. И в ватнике он предо мной поднялся – так взмывают свечи, шатаясь, – маленький, хмельной, последний Иоанн Предтеча. И выдохнул:– Родится такой человек, вроде Христа…
И все перевернет… А дотоле – плачь, народ. Нет на нас ни кнута, ни креста. Все распоганили, а теперь – возвести Заново?.. Это поищи дураков… Дело сделано – и прощай-прости. И – аминь во веки веков. АНТИФОН: «Изыдет дух его и возвратится в землю свою…» Я метнулась в сторону. Синяя моя риза, Вышитая золотыми павлинами, – полетела! Свечи задела! Стало видно снизу Прихожанам – мое крепкое тело. Что есть одежды? Пелены да ткани… Страшно мне, страшно!.. Идет ко мне из мрака Старик – без слов, без мольбы, без покаяний. А у ног его – то ли волк, то ли собака.– Это ты тут служишь, девчонка, Литургию?.. –
Задрожало во мне все. Так дрожат в болезни.– Я-то думал – будут песнопенья другие.
А ты поешь мне все старые песни.– Что тебе спеть?.. –
еле разлепила губы.
– Спой, дура, то,
чему тебя не учили. Слишком много нежности. Ты попробуй – грубо. Жестокостью многие беды лечили.– Многие беды?.. –
я, хрипло, еле слышно… Свечи ходуном ходили во мраке. Усмехнулся:– Я – надзиратель твой всевышний.
Ты была у меня под номером в пятом бараке. И внезапно старик сжимает до хруста руки перед образом, а собака садится и, подняв голову, воет, воет прямо в купол!– Эх, девка дорогая,