Шрифт:
– А еще, бывало, всколыхнется сине море, и выйдут на берег дружинники царя морского, – гомонил Олексей, но чтения не прерывал.
– Есть родник, который раскрывает вора. Если вор умоет водой глаза, то станет слепым, а если честный человек, то станет видеть яснее.
– На воре шапка горит.
Феодосия не отзывалась на подъелдыки стрельца, ибо у ней припасен был самый главный козырь, который и извлекла с торжествующим видом.
– Есть на Сивере река, – со значительной интонацией начала Феодосия, – которая один раз в год меняет свое течение. И течет не от истока к устью, впадая в море или озеро, а вспять – вверх по течению.
– Брехня! – махнул рукой Олексей.
Феодосия смотрела на него с торжествующей усмешкой.
– И называется сия река Су-у…
– Погоди, – стрелец подскочил. – Сухона?! Это про нашу Сухону написано?! В настоящей книжке? Ух ты! Дай поглядеть! Вот это не брехня! – Олексей поскреб пазуху под мышцей. – Значит, и все остальное – правда?
– Истинно так! – вздернула подбородок Феодосия. И назидательно прибавила: – Теперь веришь, что в книгах пишут только правду?
– Ну теперь-то верю. Выходит, ошибался. С кем не бывает? Надо же, что за дивная книга!
Они смеялись и толкали друг друга от счастья, что в ученой книге на латинском языке описана их родная Сухона с ее перекатами, загадочным норовом, стерлядью, огромными белорыбицами и неоходным камнем Лось посередине воды. Как же приятно вспомнить родные места в чужих землях!
Их увлекательную беседу прервал крик, подхваченный многими голосами:
– В московские земли въезжаем! Белокаменная вскорости! Престольная на шеломле!
Слава тебе, Господи, Москва!
Глава пятая
Встречальная
– Зрите влево, коли Москву увидеть хотите, – небрежным тоном предупредил Олексея и Феодосию пожилой холопьевец, втайне весьма довольный тем, что именно он упредил новичков о предстоящем видении, и предвкушавший их восторг.
Войлок был скинут с повозки еще при въезде в московские земли – дабы не прозевать чего интересного, и теперь Олексей и Феодосия вперили взгляд влево, предчувствуя, что сейчас за редеющим лесом откроется лепый для обозрения вид.
Было при подъезде к столице с Сивера одно такое место, изгиб тракта, что вел через холм, поросший густым ельником, когда на краткий миг появлялся в чаще широкий просвет и, как сказочный театральный макет, на кои горазды итальянские мастера, возникал вдруг вдали внизу весь стольный град московский. Сие панорамное место было известно таким опытным гостям, как поморы, и потому, приближаясь к нему, они замедлили движение обоза, дабы увидеть вдохновенную по красоте картину. И хотя мужи напускали на лица отчасти равнодушный вид, дескать, видали мы сию миниатюрину и даже кой-чего похлеще, у всех захватывало дух от зрелища, что ненадолго представало перед глазами.
– Сияет-то как! – поразилась радостью Феодосия, когда перед их взором открылась Москва.
Словно по ворожбе в холодных низких тучах предзимнего ноябрия вдруг раздвинулось отверстие, и сноп бледного сияющего света канул на город. Оловом заблестели ленты рек и прудов, и вспыхнули сотни золотых куполов.
Обоз завороженно, даже лошади притихли, миновал чудную картину, и только опять въехав в ельник, все дружно заговорили.
– Сияет! А чего ей не сиять? – по своему зароку ничего не бояться и ничему не удивляться промолвил Олексей. – Сие тебе не Тотьма лубяная. В Москве крыши золотом кроют, в окна хрусталь, рубины и самоцветы ставят, что в твой перстень, а улицы коврами устилают. На то она и зовется – златоглавая. Да и улиц там нет, все широкие ряды. У самого последнего простеца на крыше щепа из меди, ровно карпами золотыми кровли усыпаны.
– Да как же так, Олеша? Зачем же в окнах самоцветы? Велико лепно, конечно, но колико же сие стоит?
– Месяц мой ясный! Забудь про старую нудную жизнь! Не равняй тотемскими мерками. Ты с сего дня – московитка. Мысли по-столичному!
– Но про ковры на мостовых ведь сбрехал?
– Сбрехал? Солнышко мое…
– Месяц, – аккуратно поправила Феодосия.
– Так вот, звездочка моя, держись меня, и через год, от силы – два будешь жить в хоромах, сонмиться на лебяжьей перине, глядеть в аквамариновые окна, а заместо орехов каленых подсолнечные семечки щелкать! И виноград!
Феодосья засмеялась.
– Заяц-хваста ты!
– Погоди, вспомнишь мои словеса. А боле тебе до самой Москвы ничего не промолвлю.
– Олеша, а что такое «виноград»?
– Боле с тобой не говорю! – отвернулся Олексей. – Виноград – то крыжовник, токмо у него в одной грозди сто ягод висит. Его моя жена будет ести!
– Ну, значит, мне не попробовать, – нарочито грустным тоном сказала Феодосия.
– Уж точно!
Наконец, дорога выбежала из леса, и обоз поехал средь полей, ибо дикие леса округ Москвы давно были сведены, и теперь местность представляла собой множество деревень и слободок в окружении небольших рощиц берез, ив или сосен. На холмах виднелись богатые поместья, усаженные ровными рядами лип и дубов и украшенные садами яблочных, грушевых и иных фруктовых овощей. Крыши усадеб блестели медным блеском, а сами усадьбы были настоящими сказочными дворцами из множества теремов, соединенных между собой переходами, галереями-гульбищами, с башенками и шпилями. На каждый ярус теремов со двора вела своя укрытая кровлей лестница, а каждое из многочисленных крылечек венчала сияющая вертушка в виде хоругви, петуха или коня. В стрельчатой светелке над каждыми воротами помещалась роскошная яркая икона в резном окладе, а на повороте дороги в поместье стояли на столбах хороминки вроде игрушечных, с настоящей крышей и окошком, за которым тоже виднелись иконы.