Он сразу стал очень серьезен.

— Я принес вам слово божие, — сказал он.

Тут я подбежал к двери и открыл ее. Мне захотелось света, воздуха, захотелось, чтобы нас услышали все люди. Мои мускулы снова наливаются силой, мои рабочие инструменты снова говорят со мной, я впитываю в себя доносящиеся с улицы звуки — я жив, я свободен!

— О чем оно?

— О жизни по законам божьим.

— Что это?

— Свободное общение между людьми и различными царствами сотворенного богом мира.

— Что это такое? О чем вы говорите? Что вы сказали?

— Я пришел уничтожить разум, гордыню, созданную людьми, действительность. Я принес им то, чем они владели в давние времена и о чем решительно позабыли: подлинную жизнь, для которой они сотворены и которую подменили другой, сотворенной ими самими и состоящей из тревог, страданий, классовой борьбы, борьбы с природой, зверств и войн.

О чем поет пластинка на улице? Романтичная музыка, проникновенный голос — он поет о счастье и любви, птице, порхающей, звенящей в небесной лазури, и о распустившихся на деревьях почках… Держал ли я когда-нибудь молот? Накаливал ли докрасна железо? Ковал ли его? И что же все-таки я сумел сделать? Искусно выковал решетку? Переделал лемех на чан? Забил в стену гвозди и повесил на них весь свой запас подков? После сиренево-оранжевых сумерек внезапно наступил вечер с его растущим на улицах оживлением, свежестью, запахом леса и далеких гор.

— Считайте, что ваши фокусы вам удались, — медленно проговорил я. — Один из моих клиентов наверняка купит их у вас. Он устроитель военных карнавалов, я скажу ему пару слов, и он купит не позже завтрашнего дня.

— Крестьяне побросали орудия своего труда, — сказал он. — Торговцы из этого города пустили по ветру все свое добро и отправились в путь, даже не оглянувшись назад, даже не заперев своих лавок. Рабочие, с которыми я встретился в пути, ушли с предприятий, чтобы пополнить ряды тех, кто уже освободился от рабства.

Мы стояли теперь на пороге кузницы, вокруг мерцали огни и слышался гул голосов, где-то пели, кричали.

— Все это очень важно, — сказал я. — Я этого не знал, но верю вам. Я верю всему, что вы говорите, и даже всем вашим перевоплощениям. Я верю в вас. Но будь вы самим богом, вы все же пришли ко мне за советом, и я дам вам совет. Да, я верю в вас и полагаю, что вы можете быть самим господом богом…

— Нет, — прервал он меня. — Я всего лишь Мусса.

— Но даже если бы вы были Творцом этого мира и вновь сошли на землю, поверьте, вы не узнали бы собственного творения. И знайте, я постараюсь забыть все, что вы мне сказали, — слышите? — я уже все забыл. А теперь скажите, какую политическую систему и какое оружие несете вы нам?

Мы вышли на улицу и пошли прямо вперед. Я тоже не запер дверь своей кузницы.

— Поговорим о танках. Они у нас имеются — настоящие чудовища. Но если у вас есть такие, которые выдерживают удары противотанковых орудий, вы нам и в самом деле кое-что принесли. Да, кстати, у нас нет этих орудий. А у вас? Теперь о самолетах. У нас они есть — настоящие, воющие, стальные метеоры. Но если вы располагаете телеуправляемыми ракетами или термоядерными бомбами, вы нам и в самом деле принесли нечто надежное. Подумайте также о подводных лодках и о радарных установках: нам их не хватает. Поверьте, мы можем вам заплатить, все зависит от условий договора.

— Слово божие, — повторил он.

— Замолчите. Поговорим о системах. Они у нас, без сомнения, имеются, но ни одна из них не долговечна. Поймите меня правильно: мы как раз находимся в поисках системы — социальной, политической, экономической или идеологической — название не имеет значения, — при которой можно было бы полностью использовать капитал — труд, представляемый людьми, а личность приносилась бы в жертву ради общественного блага, обеспечивая нам быстрое продвижение вперед. Есть у вас что-нибудь в этом роде?

— Слово божие, — повторил он.

— Нет, мосье. Вы — паршивая овца, которая портит все стадо. Вы — паразит на теле общества. Слушайте меня внимательно: те самые люди, которых вы обратили в свою веру, убивают паршивых овец вроде вас, понимаете? И если даже вы несете нам новый Коран или новое Евангелие, мы все равно найдем способ использовать их в качестве сырья, разве вы этого не знаете?

— Именно поэтому я хочу остаться.

— Именно поэтому вы должны уйти. Поймите, вы должны тотчас же уйти, да еще скорее, чем те, которых вы заставили уйти. Кем были вы до вашего прозрения? Что вы делали?

— Я ничего уже не знаю, мне кажется, я всегда был таким.

— Прекрасно. Ступайте за мной.

Я взял его за руку, и мы побежали. Мы остановились только один раз у лавки старьевщика, но лишь усадив его в первый отходящий поезд (я даже не спросил, куда этот поезд отправляется), я передал ему гимнастерку и солдатские ботинки, помог надеть их, сунул ему в карман свой кошелек, поцеловал его руки и проговорил рыдая:

— Возвращайтесь в свою родную деревню и займитесь чем-нибудь таким, что никого не побеспокоит и не внесет изменений в существующий порядок. Тут в кошельке немного денег, купите бритву и устройтесь, скажем, парикмахером. Если вы это сделаете, в вас поверю не я один.