Левое ухо Володи обожгли горячим женским дыханием и прошептали: «Слушай, немедленно перестань смущаться, это у тебя слишком прелестно выходит!» Блондинка улыбалась ему так по-свойски, что всерьез воспринимать ее слова было невозможно, и все-таки… «Ладно, на меня насмотришься в перерыве», продолжила она, «давай его послушаем. Он всегда в начале сбивается и говорит глупости, но песни пишет хорошие». Красный, как пластмассовая табуретка, Володя заставил себя на время отключиться и настроился на барда.

Бард две минуты кашлял, три минуты извинялся и пять минут благодарил. Потом взял, наконец, гитару и ударил по струнам. Получился какой-то странный, нo не совсем диссонансный, аккорд.

— Песня называется «Бригитта», — объявил молодой человек. — Я и сам не знаю, о чем она.

Половина зала подпевала — очевидно, песня была не в новинку. Кое-кто слушал рассеянно. Две девицы в заднем ряду перешептывались и хихикали. Блондинка слушала, ловя каждое слово, впившись в исполнителя огромными зелеными глазами. Мужчина слева от нее спал, уронив голову на грудь.

Володе вспомнилась «Калевала» и вечно юный Сампса Пеллервойнен, шагающий со своим лукошком по первобытной пустоши.

Зал принялся аплодировать. Володя, поддавшись стадному инстинкту, тоже сдвинул ладони, нo неожиданно блондинка стиснула его руку.

— К чему? Смотри: кто не слушал, тот и хлопает. А тебе зачем?

Он кивнул.

— Тебя как зовут?

— К-киршфельд… Володя.

Блондинка просияла.

— А я Магда. Вот мы и знакомы. Ш-ш-ш!

В перерыве она курила тонкую дамскую сигарету и слушала сбивчивый рассказ Володи о его жизни, учебе и Галине. Надиктовала ему свой номер телефона и велела звонить.

Во втором отделении ничего интересного не было.

Спившийся виолончелист Феликс работал электриком на станции техобслуживания в каком-то пригороде. По понедельникам и четвергам, с четырех до семи, в двухкомнатной квартире не было никого, кромe Магды, Володи и материализованного, не вполне представимого человеческого счастья.

Она встречала его в халате, с бокалом красного вина наготове. Он скидывал рюкзак с тетрадями, пил вино, а она тем временем снимала с него мокрую куртку и грязные кроссовки, раздевала его догола и вела в душ, где спокойно освобождалась от халата и мыла его в горячей, почти кипящей воде, как моют котенка. У сгиба ее локтя был один вкус, у колена — другой, у бедра — третий.

Ты — мой наркотик.

Ух ты какой… а я слабый наркотик или крепкий наркотик?

Самый крепкий, хуже героина. Если от тебя вдруг ничего не останется — сдохну от ломки.

Так ты и сдохнешь! Не бойся, всегда останется.

А если постареешь?

Я никогда не постарею. Скажи: это может постареть?

Нет.

А это — может?

Нет, наверное.

Вот видишь? Я у тебя всегда буду.

Будь. Пусть лучше моя Галка стареет. Она и так изнутри вся чахлая.

Не надо. Она тебя любит, правда? Значит, она что-то понимает в жизни. Пусть лучше всем будет хорошо.

Пусть. Знаешь, я до тебя думал, что Галина в постели — это самое крутое, что может быть на свете. Даже смешно.

Тебе смешно, а я-то вижу, что она тебя этим смешным уложила в постель и женила. Правда?

Ага. Мы тогда только в Израиль приехали, совсем какие-то стукнутые были. А она как раз развелась, муж обратно в Ростов уехал…

Ну я же сразу почувствовала — девочка с опытом. А у тебя что, серьезно она первая была?

Как тебе сказать…

Не хочешь говорить? Не надо.