– А фамилия Каминский – какой национальности?

Депутаты переглянулись. В зале смеялись.

– Вы можете уточнить вопрос? – спросил Фок.

– Я вот русский, как Путин, - лениво сказал Климс. – А вы?

– А я не Путин, - ответил Каминский.

– Да это и видно, - сказал Климс. – Это за сто метров видно.

Зал хохотал. Встреча депутатов с народом была сорвана, зато народ повеселился. А Климс стал героем Жунглей.

– Ну ты писатель! – восхищался Гена. – А я и не понял, что они евреи.

– Пидорасы они, - сказал Климс. – Евреи умные, а эти – пидорасы.

До дома Люсендры было метров триста дворами. Они свернули за пожарную часть.

– А в церковь пойдете? – вдруг спросил Климс.

– На хера в церковь?
– не понял Гена.

– Венчаться.

– Не знаю. Пойдем, наверное. Все ходят. Бабам нравится – красиво.

– Красиво, - Климс сплюнул. – Херня полная.

– Да ладно, - сказал Гена. – Люсь, тебе нравится в церкви?

– Нашли о чем сейчас…

– Тихо вы! – крикнул вдруг Климс, раскидывая руки в стороны. – Стоять!

Из-за поворота выплыл огромный черный джип. Влажно поблескивая и помигивая огоньками, он медленно проехал мимо застывшего с раскинутыми руками Климса и скрылся за углом.

– Пидоры черножопые, - беззлобно проговорила Люсендра. – По тротуарам ездят…

– Заткнись, блин! – с ненавистью сказал Климс. – Ну блин! Это же «Мерседес» джи эл четыреста пятьдесят, восемь цилиндров, четыре с половиной литра, триста сорок лошадей, мультируль, климат-контроль, круиз-контроль, эй-би-эс, и-би-ди, гур, джи-пи-эс, ви-ди-эс, брейк-ассист, сто двадцать штук баксов! – Он перевел дух. – У меня такой будет. У меня будет такой! – Он повернулся к Люсендре, лицо его перекосилось яростью и казалось обожженным, а глаза и рот – черными. – Сукой буду. Сукой буду! – закричал он навзрыд. – Сукой буду!

Люсендра обняла Климса за плечи, он ее оттолкнул, она взяла его за руку, он зарычал, вырвался и быстро пошел вперед.

– Тащусь я с этого парня, - сказал Крокодил Гена. – Он за машину убьет кого-нибудь.

– Не за машину, - сказала Люсендра. – Совсем не за машину.

Климс шел один, подавшись вперед всем своим хищным телом, играя желваками, сплевывая и мыча. Он не смотрел по сторонам. Он вообще ничего не видел. Он не хотел видеть никого и ничего. Тело его вибрировало от едва сдерживаемой злобы, оно пылало лиловой яростью, но он не чувствовал своего тела. Он зашел в ночной магазин, купил сотку и выпил не отрываясь. Ему показалось, что он выпил не водки, а нашатырного спирта. В горле бурлило и горело. Зарычал, сплюнул, двинулся через двор, сунув руки в карманы, ничего не замечая и сплевывая, сплевывая, сплевывая.

– Да хер с ним, - сказал Гена, провожая Климса взглядом. – Пусть остынет.

– Боюсь я его, - сказала Люсендра, беря Крокодила под руку. – Убьет он кого-нибудь.

– Да ладно, - успокоил ее Гена. – Это у него все из-за матери.

– Значит, мать убьет.

– Я бы тоже такую убил.

– Какие вы, мужики, безжалостные…

Они поднялись в квартиру на втором этаже.

Люсендра жила с отцом. После смерти жены он редко ночевал дома, и это Люсендру устраивало.

– Выпить надо, - сказал Гена, плюхаясь на широкий диван в гостиной.

Люсендра принесла бутылку и стаканы. Они выпили.

– Ты мне скажи… только честно… - Крокодил сделал паузу. – Камелия у вас там на Фабрике работает, нет? Только честно, Люська…

– Ну ни хера себе! – Люсендра хохотнула. – Нет, конечно.

– Врешь?

– У тех, кто врет, язык черный, - сказала она и высунула язык. – А у меня какой?

– Блядский, - Гена захохотал. – Наливай ещё!

Люсендра с облегчением вздохнула и налила.

Люсендра не скрывала, что подрабатывает на Фабрике, но про других помалкивала. Она встречала на Фабрике Камелию, которая несколько раз снималась в групповухах, а однажды даже в сцене с собакой, но рассказывать об этом Крокодилу, конечно же, не собиралась.

– Платят-то хоть по-божески? – спросил Гена.

– Говно платят, - сказала Люсендра. – Хозяин говорит: если вам мало, хохлушек найму – они тупые, красивые и дешевые. Недавно троих из Донецка привез…

– А Донецк разве не у нас?

– На Украине.

– Надо же… - Гена выпил. – На хера хохлам Донецк?

– Из-за них и платят копейки. Они готовы клей глотать, лишь бы здесь работать.

– Какой еще клей?

– У нас в кино вместо спермы – клей. У наших мужиков сперма херовая, на экране не смотрится, вот и варят клей. Столярный клей. Хозяин говорит, что это из-за соевой колбасы. Кто есть колбасу, у того сперма для кино не годится.

Крокодил помолчал.

– На хера тебе это, Люсь?

Люсендра вздохнула.

– Хочу в кино работать. А порнуха, хоть и порнуха, а все равно кино. Камера, свет, грим… Там весело. Искусство. Не хочу я здесь подыхать, Ген. Лучше на Фабрике, чем здесь, с этими. – Она встрепенулась и сделала вид, будто хочет ударит его. – Вот с тобой – хоть на край света, Крокодил, да ты ведь замуж не зовешь…

– Погоди-ка.
– Гена порылся в карманах, протянул Люсендре пачку денег. – На вот.

– Это еще зачем? Господи, Крокодил, здесь же одни тыщи…