— Конечно, мне платят за мое время, мое умение и мою преданность. Я имею хорошую лабораторию и оборудование, которое стоит столько, сколько я не заработаю за всю свою жизнь. Мне гарантировано выполнение статуса и общее покровительство. Но я спрашиваю себя, чему, в конечном итоге, служит моя работа. Тому, во что ее потом обращают. Либо она исчезает.

— Куда же она исчезает? — спросила Элеонора.

— В никуда. Она не служит ничему и никому.

— А кому она должна служить?

— Я не знаю. По крайней мере, кому — то должна. Разве вы не хотите, чтобы ваша работа чему — то служила? В теории, Холмы — это отделенные и независимые друг от друга экономические единицы. На деле же, там стараются нажиться на девальвациях, на стоимостях перевозок, на всевозможных полипах и еще на многом другом. Вы знате лозунг Холмов: «Служба — хорошо, а хорошая служба — еще лучше». Какая насмешка! В Холмах не думают о том, чтобы служить населению, это паразитирующее предприятие.

— Я никогда и не предполагал, что Холмы являются организациями — филантропами, — сухо сказал Вейкман.

Бентли нервно осекся. Эти мужчина и женщина смотрели на него, как на всеобщее посмешище. Чего он хотел от Холмов?

Классификационная служба хорошо оплачивалась, никто никогда на это не жаловался.

Но он жаловался. Быть может, из — за отсутствия ощущения реальности — атавизма, от которого его не смогла освободить клиника детского воспитания. Во всяком случае, с него довольно.

— Почему вы думаете, что в Директории будет лучше? — спросил Вейкман. — Мне кажется, вы питаете необоснованные иллюзии на этот счет.

— Дайте ему присягнуть, если это может составить его счастье, — равнодушно сказала Элеонора.

Вейкман покачал головой.

— Я не дам ему присягать.

— Ну, тогда это сделаю я, — ответила она.

— Прошу прощения, — произнес Вейкман. — Он достал из выдвижного ящика бутылку шотландского виски и налил себе. — Желает кто — нибудь присоединиться?

— Нет, спасибо, — сказала Элеонора.

— Какого черта все это означает? — раздраженно спросил Бентли. — Директория, f вообще — то, функционирует?

Вейкман улыбнулся.

— Вот видите? Вы уже начинаете утрачивать ваши иллюзии. Оставайтесь там, где вы есть, Бентли. Вы не знаете, что для вас хорошо.

Элеонора слезла с краешка письменного стола и вышла.

Почти тотчас же она вернулась, держа в руках обычное символическое изображение Ведущего Игру.

— Идите сюда, Бентли. Я приму вашу присягу.

Она поставила маленький бюст из пластика телесного цвета, изображавший Риза Веррика, посередине письменного стола.

— Начинайте.

Когда Бентли подошел, она дотронулась до маленького матерчатого мешочка, висевшего у него на шее — амулета, который подарила Лори.

— Что это? Расскажите.

Он показал ей кусочек магнита и щепотку белого порошка.

— Молоко богородицы, — сухо пояснил он.

— И это все, что вы носите? — Она указала на целый набор амулетов, покачивающихся между ее голых грудей. — Я не понимаю, как можно приходить сюда, имея только один амулет.

В ее глазах заиграла ирония.

— Может быть, поэтому вас и преследует неудача.

— Мой выбор хорошо продуман, — возразил Бентли. — Я ношу два этих. А этот мне подарили.

— Да? — Она наклонилась, чтобы поближе рассмотреть его. — Это должно быть, от женщины. Дорогой, хотя малозаметный.

— А правда, что Веррик никогда не носит амулетов?

— Совершеннейшая правда.

В разговор вновь включился Вейкман.

— У него нет в них нужды. Когда Директория выбрала его, у него был уже класс 6–8. Это ли не удача? Он прошел все степени до самой верхней точно так же, как проходят просветительные полосы для детей. Он чувствует удачу каждой клеткой своего организма.

— Я видела, как люди притрагивались к нему, надеясь, что это принесет им счастье, — надменно добавила Элеонора. — Я их никогда не осуждаю. Я сама это часто делала.

— И что же это вам дало? — спокойно спросил Вейкман.

— Я не родилась в тот же день и в том же месте, что Риз, — сухо ответила она.

— Я не верю в астрокосмологию, — произнес Вейкман тем же спокойным тоном. — Я думаю, что удача ведет себя волнообразно.

Он повернулся к Бентли и заговорил, отчеканивая каждое слово.