Выстрелы доносились из-за высокой отвесной стены. Немцы разбивали людей на небольшие группы и гнали сквозь отверстие, спешно прорытое в песчанике. Стена все скрывала, но, конечно, люди понимали, куда их привели. Правый берег Днепра весь изрезан глубокими оврагами, а этот был огромным, широким и глубоким, как настоящее горное ущелье. Если крикнуть, стоя на одной стороне, до противоположной звуки едва долетят. Крутые склоны кое-где нависали над землей; внизу струился небольшой ручеек с прозрачно-чистой водой. Вокруг разбросаны кладбища, рощи и участки возделанной земли. Местные жители называли это место Бабьим Яром. Коля часто играл здесь с приятелями.

Обреченные на смерть люди все без исключения прикрывали руками низ живота. Большинство детей тоже. Кто-то из мужчин получил удар в пах, но все-таки главной причиной была инстинктивная стыдливость, которая заставляла Колю с недавних пор скрывать от нее свою наготу. И ее мальчик там, внизу, прикрылся. Он страдал от боли, но и от чувства неловкости тоже. В таком виде похоронили Иисуса. Женщины старались заслонить и грудь. Чудовищное и странное зрелище, — забота о приличиях в последние секунды жизни.

Коля до сих пор судорожно прижимал руки к паху. Он согнулся и, не переставая, дрожал, хотя она обняла его, согрела, попыталась успокоить. Он молчал. Потрясение лишило его способности говорить.

Ей самой необходимо собрать все силы и не сломаться. Надо было выдержать, даже когда, пройдя сквозь строй солдат с овчарками, сюда, шатаясь, вышла Люба Щаденко, крепко держа маленькую Надю. Ротик трехлетней девочки распахнулся в беззвучном вопле. Лица Любы, Ольги и Павла, показавшихся вслед за матерью, заливала кровь. Их бабушку Лиза не увидела. Ей показалось, что, когда Люба стягивала платье, она на какое-то мгновение подняла голову и бросила осуждающий взгляд на подругу. На самом деле, в тот момент она не могла ничего увидеть. Раздевшись, Люба стала возиться с пуговицами надиного платья, но слишком медленно. Полицейский, разозлившись, вырвал у нее ребенка, словно мешок с картошкой оттащил к стене, и, размахнувшись, бросил вниз.

«Дева Мария… Ora pro nobis…» Лиза бормотала молитвы своего детства, зажмурив глаза; сквозь опущенные веки неудержимо рвались наружу слезы.

Такое невозможно выдумать, все происходило на самом деле. Лиза ничего не слышала: ни разъяренных криков, ни воплей и стонов, ни стука пулеметных очередей. Как в немом фильме. По голубому небу неторопливо проплывали белые кучевые облака. Она даже начала сомневаться, что за песчаной стеной происходят какие-то страшные вещи. Что может быть ужаснее того, что пережили они сейчас, или по крайней мере сравняться с этим? Непонятно, куда деваются люди, но их не убивают! Она так и сказала Коле: «Нас просто пугают. Вот увидишь, скоро мы вернемся домой, там ты встретишь Пашу и всех остальных». Она сама не могла убить даже таракана, и не понимала, кому и зачем нужна смерть стольких людей? Немцы выстраивают их на краю оврага, стреляют поверх голов, и, вдоволь насмеявшись, велят одеться в чистое и занять места в поезде. Бред, но альтернатива казалась гораздо большим безумием. Она почти убедила себя, и продолжала так думать даже после того, как услышала слова украинского офицера: «Сначала расстреляем евреев, потом вас выпустим».

Он обращался к молодой женщине, Дине Проничевой, работавшей в Киевском театре кукол. Лиза как-то раз встречалась с ней и сразу узнала. Пожилая пара, скорее всего, ее родители, которых отправили сюда раньше, махали ей, чтобы дочь попыталась выбраться. Дина не стала раздеваться. Она уверенно подошла к украинскому офицеру, стоявшему у холма. Лиза услышала, как девушка потребовала, чтобы ее отпустили. Она предъявила содержимое сумочки. Дина никак не походила на еврейку, — еще меньше, чем Лиза с ее длинноватым носом, — фамилия у нее была русской. Она говорила по-украински. Офицер поверил ей и обещал выпустить позже. Теперь она сидела немного ниже Лизы. Как почти все обитатели холма, она опустила голову, закрыла лицо руками, — сказались чудовищное потрясение и горе, а еще, возможно, девушка боялась, что кто-то узнает ее и крикнет: «Она грязная жидовка!» в надежде спасти собственную шкуру.

Лиза вспомнила молитву, хранящую от ночных кошмаров, которой ее научила няня, и теперь повторяла ее. То, что происходит, настолько невероятно, что сон развеется, она вернется в нормальную жизнь. Но хотя молитва немного помогла взять себя в руки, кошмар продолжался. В этой реальности детей бросают в пропасть, как мешки с зерном в телегу, а по податливой белой женской плоти молотят, как крестьянки по мокрому белью. Начищенный до блеска носок сапога, по которому постукивает хлыстом скучающий офицер у холмика. «Господь Спаситель…»

Она бессильна помочь Коле. Оставалась только молится, чтобы всех остальных убили как можно быстрее, избавив от лишних мучений, а их отпустили домой. Она повторяла про себя эту бесстыжую молитву снова и снова. Но ни на мгновение не пожалела, что отвергла предложение Любы и осталась с Колей. Теперь она понимала, в чем смысл запрета на рождение ребенка. Но мысль о мальчике, ее мальчике, брошенном сюда вместе с чужими, скажем, с детьми из детского дома, которых только что пригнали вниз, была во сто крат страшнее, чем страх смерти.

Она впала в состояние транса. Все, что совершалось перед ее глазами, происходило медленно и беззвучно. Возможно, она и в самом деле оглохла. Вокруг разлилась невообразимая тишина, какой не бывает даже самой глубокой ночью. Облака проплывали по небу с той же страшной, неестественно-леденящей неторопливостью. Все вокруг окрасилось в лиловато-розовые тона. На горизонте образовалась огромная клубящаяся масса; из нее сформировались три причудливых фигуры. Беспрерывно меняя форму и цвет, они поплыли на другой край неба. Облака не понимали, что происходит внизу. Им казалось, что сегодня обычный день. А если бы узнали, так удивились… Паучок, терпеливо карабкавшийся вверх по травке, тоже думал, что он лезет по самому обычному стебельку, ничем не отличавшемуся от тех, что растут на обычном поле.