Кто желает первым пройти идейно-воспитательное обследование? Может быть, начнем с вас, Сергей Александрович? Вы у нас самый молодой, а молодым везде у нас дорога, не так ли?

Я, разумеется, не возражал. В проверяющие мне досталась женщина, доцент экономических наук (я уже давно не помню ее фамилии). Я постарался поразить ее нестандартностью. Темой была немецкая идеалистическая философия. Я изобразил на доске все стадии Мирового Духа, как их трактовал Гегель в большой «Логике» и «Феноменологии духа».

На перемене экономистка экспансивно призналась:

— До вашей лекции я ничего и не знала об этом Духе. Спасибо — было очень интересно!

Она еще несколько раз посидела на моих занятиях — и снова с чувством меня похвалила. Потом почитала конспекты моих студентов — и отчет был готов.

В нем говорилось, что и в непосредственном содержании моих лекций, и в отдельных попутных замечаниях она обнаружила многочисленные недочеты и немаловажные ошибки. В частности, я сказал, что в общественных рабочих коллективах, фаланстерах утописта Фурье, [125] содержится своеобразный зародыш наших колхозов, что является грубой клеветой на социалистические коллективные хозяйства. Я утверждал, что в момент революции больше всего было эсеров, а не большевиков, а это недопустимое унижение нашей славной коммунистической партии. Я заявил, что и в мирной стране классовая борьба временами доходит до такой остроты, что правительству приходится применять оружие, чтобы, например, изъять у крестьян запасы хлеба. А ведь всем известно, что нашей политикой в деревне является дружба и смычка рабочих и крестьян. Я рисовал на доске диаграмму стадий идеалистического Мирового Духа с таким увлечением, что невольно выдал свое внутреннее поклонение идеализму, глубоко враждебному нашему пролетарскому диалектическому материализму.

И так далее — всего восемь пунктов..

Вывод был таким: в лекциях явственно чувствуется гнилолиберальный, деборинский, меньшевиствующий идеализм и прямой троцкизм в толковании основ нашей генеральной линии.

Возмущенный, я кинулся за разъяснениями. Она удивилась.

— А как, по-вашему, я должна была писать? Меня отправили искать ваши ошибки, а не превозносить ваши достоинства. Интересно бы я выглядела, если бы не нашла никаких недостатков!

— То, что вы называете ошибками, — правда.

— Это вы так считаете. Пусть компетентные люди разберутся.

Я молча смотрел на нее. Переубеждать ее было бессмысленно. Кант как-то заметил: [126] доказать другому человеку, что ты прав, можно лишь передав ему все то, что знаешь и чувствуешь. Мы жили с ней в разных измерениях.

Я сказал:

— Ну, хорошо, попросим компетентных людей… Но вы сделали вывод, что я критикую нашу генеральную линию как троцкист. Это очень грозное обвинение.

Она пренебрежительно махнула рукой.

— Пустяки! Надо же было как-то назвать систему обнаруженных отклонений. Это слово уже никого не пугает. Бывших троцкистов, исключенных из партии, сейчас восстанавливают. Было бы много хуже, если бы я назвала вас бухаринцем! Но я ведь этого не сделала — цените!

Я побежал к Оскару посоветоваться. Он был категоричен.

— Ну и обвинение! Эта дура сама не понимает, чего наплела.

— Она не дура. Она только легкомысленна и невежественна.

— Тем хуже. Невежда опасней дурака. Надо срочно предпринять серьезные контрмеры.

— Какие?

— Если доказать, что она сама погрязла в идеологических грехах, ее обвинения обернутся против нее самой.

— Это мне не подходит. Защита типа «сам дурак» — не мой метод.

— Ты прав, это не наш метод. Можно, конечно, попытаться опровергнуть все, что она нагородила. Но тогда еще что-нибудь отыщут и переименуют тебя из троцкиста в бухаринца — ибо похоже, что ваш заведующий кафедрой крепко взялся за выкорчевывание всяких отклонений от генеральной линии.

— Он поклялся искоренить в нашем институте гнилолиберальный дух — это его любимый термин.

— Тогда остается одно — ждать. А дальше действовать по обстоятельствам.

Ждать пришлось недолго. Гершкович объявил, что он внимательно ознакомился с отчетом доцента экономических наук и считает его заслуживающим внимания. Он собирается посоветоваться в обкоме партии по этому поводу.

— Все будет в порядке, — бодро пообещал он. — Получим указания и будем действовать сообразно с ними.

Через несколько дней меня вызвали в ректорат и объявили, что я уволен из института по решению обкома. Причина — искажение генеральной линии партии и протаскивание троцкистской пропаганды в лекциях по диалектическому материализму.

С этим решением, отпечатанным на машинке, я пошел к доценту экономических наук. Она еще ничего не знала.

— Спасибо вам за ваш отчет, — сказал я. — Со мной все выяснено.

Она просияла.

— Я вам говорила, что все это пустяки. Теперь вы и сами это видите.

— Да, вижу. Прошу и вас посмотреть. — Я протянул ей приказ.

Она так побледнела, что это немного примирило меня с увольнением.

— Я не виновата! — воскликнула она с испугом.