— А какой он был, Егор?

— Какой? Не знаю, как сказать… — Тетерин затянулся. — Отличный парень был, ну то есть настоящий гонщик.

— Друзья у него были?

— Среди гонщиков? Да не сказал бы. Здесь все друг друга знают, но не все друг друга любят. А Егору к тому же завидовали.

— Чему?

— Тому, что он Соболевскому глянулся. Некоторые считали, что ворожила ему судьба, что был он везунчиком: попал во Францию, в «Маньярди». Там, мол, и слона танцевать научат. Только лажа все это! Это такой спорт: на везении не проедешь. Егор был рожден, чтобы стать чемпионом! Родился бы он за буфом, был бы покруче Шумми. Да он и так состоялся на все сто! Выиграл этап «Формулы-1» — это с ним навсегда останется, что бы ни говорили!

— А что за характер у него был? Веселый или наоборот? Вы ж его хорошо знали.

— Я его много лет знал, еще с тех пор, когда он только начинал, — это правда. А хорошо или нет — не знаю. Каждый человек — вещь в себе. Про веселость… не скажу, чтобы был он такой уж компанейский. Скорее наоборот. Просто с машинами ему интереснее было, чем с людьми, вот и все. Кто так же был на этом деле повернут, тот с ним общий язык находил.

— То есть разбирался он в них хорошо?

— В болидах? Да не хуже меня. Он машину чувствовал как свою шкуру. Мог в незнакомый болид сесть, круг проехать и тут же сказать, что в нем не так. Его даже итальяшка этот, Берцуллони, заценил на все сто.

— Значит, машина не могла выйти на трассу неисправной? — как бы между прочим спросил Турецкий, прихлебывая горячую и действительно очень вкусную солянку.

Механик глянул на него острым, недобрым взглядом.

— Ты чего, мужик? Соображаешь, что говоришь? — Тетерин даже есть перестал. — Я лично его машину готовил! А я за него, за Калаша, душу черту продам, понял?

— Разве я говорю о вас? — не обиделся Турецкий. — Может, кто-то со стороны…

— С какой стороны? С левой, с правой? — окрысился Тетерин. — Во время гонки в боксы муха не залетит!

— Да вы не сердитесь! Я свое дело делаю. А мое дело — выяснить причину гибели Калашникова. К делу приобщен документ, из которого следует, что перед стартом машина Егора подвергалась какой-то переделке…

— «Переделке…» — презрительно передразнил механик. — Подгоняли рулевую колонку. Перед гонкой болид пригоняется под первого пилота, это общее правило, понял? Техническую экспертизу машины проводили после катастрофы, так? Небось в деле есть заключение?

— Есть.

— Так я думаю, если бы мы что-то не так приварили, вы бы со мной не здесь сидели и не так разговаривали, верно?

— Верно. Но вы-то сами как думаете, что произошло? Несчастный случай?

— А хрен его знает, — вздохнул механик. — Главное — уже после финиша! Ему тормозить нужно было, а он на полной скорости дальше — и в поворот!

Механик снова закурил, уставился в окно.

— Вообще он из этой Франции какой-то чумной приехал…

— Когда?

— Да за день до гонки. Он же последнее время мотался туда-сюда… Кто-то у него там был.

— Кто?

— Не знаю. Сам не рассказывал, а я не лез. Кто я ему? Душеприказчик? Видел, что парень в напряге, это да. А почему — не мой вопрос. Всяк сверчок знай свой шесток.

— А что за история была у Калашникова во Франции?

— Так я по газетам знаю, как и вы. Сам-то он не рассказывал. Говорю ж, неболтлив он был, Калаш. В общем, дело было с полгода назад. Он тогда впервые участвовал в «Формуле», хорошо выступил. А потом на Егора какие-то гопники напали, ножом пырнули, чудом жив остался. Что-то с ногами было. Мы все на нем крест поставили. А он поднялся и вернулся в спорт. Нет, Калаш могучий парень был! Как Маресьев, ей-богу!

— Может, он после этого на здоровье жаловался?

— Это не ко мне вопрос, это к доктору. Если бы жаловался, на трассу бы его не выпустили. Их же проверяют по всем показателям. Биохимия там всякая и прочее… Правда, медик наш говорит, что он мог на секунду сознание потерять — и управление соответственно.

— Почему?

— Ну так там перегрузки на поворотах до четырех с половиной «§». Если в этот момент неправильно вдохнуть-выдохнуть, можно на пару секунд отключиться — больше чем достаточно, чтобы на тот свет отправиться. Но вы об этом лучше с врачом команды потолкуйте… И вообще, пора мне возвращаться… — наскоро доев, стал подниматься механик.

Они вернулись на автодром вместе. Турецкий поговорил и с врачом (тот, в сущности, повторил слова Тетерина), и с другими механиками, с пилотами из команды. Все говорили примерно одно и то же. И от каждого разговора оставалось ощущение недоговоренности.

Турецкий слушал, делал записи в блокноте и думал, что во всей этой истории есть какая-то скрытая пружина, которую пока никак не удается прощупать: для чего она, из чего сделана.

С одной стороны, собственный опыт Турецкого, опыт «важняка», съевшего пуд соли на расследовании преступлений, говорил за то, что данное дело — пустышка. С другой — явное «сопротивление материала», некая скрытая пружина утверждала Турецкого в обратном: есть что-то «за кадром», что-то, чего он пока не знает, но непременно должен выяснить. Если, конечно, не утонет в обилии подробностей, которые будут появляться все в большем количестве. Увы, это количество далеко не всегда переходит в качество…