— Ладно. Что о ней известно, или родители расскажут?

— Расскажут, но для затравки и я могу кое-что сообщить. Зовут Коротаева Мария Николаевна, возраст, как я уже говорил, двадцать три, закончила Финансовую академию, учится в заочной аспирантуре, пишет кандидатскую, работала с мая сего года в министерстве финансов, что-то вроде практики у нее было. Даже фотография есть, — Грязнов-старший, кряхтя, поднялся с табурета и пошлепал на кухню. — Ты, это… перебирайся тоже в дом, холодно уже на балконе и темно к тому же.

Денис подхватил столик с закуской, пиво и последовал за дядюшкой. Тот долго рылся в портфеле, но снимок все-таки нашел.

— Вот смотри, на мой лично взгляд ничего особенного, не то чтобы писаная красавица, но и не уродина, контингент поклонников может быть вполне широким и разнообразным. Вот мать у нее… — Вячеслав Иванович мечтательно закатил глаза. — И сейчас такие глазищи! Утонуть можно.

Денис взглянул на фотографию: девочка с персиками. Вернее, с яблоком, которое она очень аппетитно жует, но совершеннейшая девочка. Широко открытые удивленные глаза, какой-то капризный инфантильный разрез губ, темно-морковного цвета стрижка, розовая обтягивающая маечка, под которой мало что бугрится.

— Фотография что, старая? — спросил он.

— Нет, этим летом на даче снимали. Выглядит, конечно, моложе своих лет, но косить под нимфеток, до сорока в шортиках с голым пузом рассекать — это, говорят, нынче самый писк моды. Фотографию, кстати, можешь взять.

— Ладно, особые приметы у нее есть? Привычки, адреса, телефоны друзей, коллег, где она сама жила, снимала квартиру где-нибудь?

— Особая примета: шрам от аппендицита; о привычках лучше с родителями поговоришь, нечего испорченный телефон устраивать, они же тебя и адресами снабдят и телефонами, а квартира у нее собственная, не так давно купленная. Еще вопросы есть?

— Когда начинать?

— А вот завтра как голову вылечишь, так и начинай. А лечиться, брат, придется, потому как… — Вячеслав Иванович извлек из холодильника две бутылки коньяка и еще упаковку пива, — …от нахлынувших детских воспоминаний, черт их раздери, есть у меня непреодолимое желание напиться до поросячьего визга, и тебе я тоже шланговать не позволю.

Прежде чем отправиться к Попкову, Гордеев встретился с Юсуфовым. Тот был, мягко говоря, резок:

— Дело можно с уверенностью считать завершенным, — безапелляционно заявил он. — Я готов хоть завтра передавать материалы в суд. А ваш Попков раз за разом симулирует сердечные приступы. Но ему это не поможет. Его подпись на документах удостоверена, факт получения им десяти тысяч долларов в качестве взятки доказан, так что статья 290, часть 3 УК РФ, и никаких шансов на оправдательный приговор. И напрасно вы ввязываетесь в это дело.

— Значит, если я буду ходатайствовать об изменении меры пресечения, вы станете возражать? — все-таки справился Гордеев.

— Категорически!

Н-да, Юсуфов, как всегда, на коне и рвется в бой, констатировал Юрий Петрович, дым из ноздрей, пар из ушей. А подследственный оказался не боец. Совсем даже не боец.

Он вошел в комнату для свиданий измученный, с затравленным взглядом человека, ждущего подвоха в любой момент и с любой стороны. Казалось, он осознал, что обречен и практически смирился, желая только, чтобы все поскорее закончилось. Он вплотную приблизился к Гордееву, протянул руку:

— Попков. — И тут же поспешно спрятал за спину, видимо опасаясь, что ответного жеста не последует, ощупал табурет, неловко уселся на самый краешек. — Извините, разбил очки в камере и теперь слеп как крот.

— Гордеев. Юрий Петрович. Я буду вас защищать.

— Вы будете меня защищать… Да, жена передала, что нашла адвоката… — Попков вдруг горько расхохотался, мелко задрожали обвисшие складки кожи на его щеках и шее. Пожалуй, до ареста он весил за центнер, подумал Гордеев, а за два месяца в СИЗО похудел килограммов, наверное, на двадцать. — Вы любите проигрывать дела?

— Нет. Не люблю.

— Тогда откажитесь, пока не поздно. Что вы сможете для меня сделать? Добьетесь смягчения приговора? Дадут мне, допустим, не десять лет, а пять, думаете, это что-то изменит?

— То есть вы уверены, что вас осудят? Вы признали себя виновным, подписали признание?

— Нет, но это тоже ничего не меняет. Вы уже поговорили со следователем? Он, например, не сомневается, что я и брал, и злоупотреблял, и вероятность того, что у судей сложится иное мнение, катастрофически стремится к нулю.

— А вы не брали и не злоупотребляли?

— Нет, но это только мое слово, которому с некоторых пор доверия нет.

— Значит, так, Виталий Евгеньевич, если вы действительно не брали и не злоупотребляли, как вы выражаетесь, и если вы не мазохист, жаждущий наказания за несовершенное преступление, давайте прекратим эти упаднические настроения и начнем работать. Рассказывайте все в подробностях с фамилиями и датами, какие именно факты злоупотреблений вам инкриминируют и почему не удалось даже поколебать уверенность Юсуфова.