Звонцовская мансарда постепенно заполнялась гипсовыми головами и конечностями. На деревянных полках выстроились целые ряды фаллосов всех размеров — можно было подобрать для малыша Эрота, а можно и для титана Геркулеса, каждому свое. Иногда приходилось даже высекать эти «сакральные» штуковины из мрамора. Дорогого материала было, конечно, недостаточно, а заработать хотелось больше, посему Вячеслав Меркурьевич все время стремился найти верный канал поступления хорошего камня и металла. Он, конечно, знал по крайней мере один из таких источников: старые кладбища наподобие того, где он, еще студентом, умыкнул однажды скульптуру, обеспечившую ему победу на немецком конкурсе. Вячеслав хотел даже предложить Кричевскому отливать копии не из гипса, а из бронзы, рассчитывая, естественно, на повышение гонорара, но сам воровать стыдился и попросту боялся. Эта идея, возможно, так и осталась бы среди других неосуществленных звонцовских проектов, если бы не случай, сразу решивший проблему «поставок» дорогого сплава.

Однажды в отсутствие Арсения Звонцов заглянул к нему, чтобы узнать, как идет работа над заказом. В мастерской гость неожиданно наткнулся на полутрезвого типа с помятой физиономией: «Неужели вор?

Интересно, что здесь можно украсть?!» Неизвестный всматривался в Вячеслава Меркурьевича подозрительным, недобрым взглядом; скульптор застыл на месте, соображая, имеет ли смысл бежать за городовым или лучше на месте разузнать, что за птица «залетела» в мансарду к другу. Золоторотец опередил Звонцова: с видом хозяина он расспросил визитера, кто он такой будет, кого разыскивает и зачем. «Ваятель» с перепугу рассказал о своей дружбе с Арсением, правда, зачем-то соврал, что они однокурсники по Академии, не сообразив, что подозрительный субъект может уличить его во лжи, но тот, наоборот, вдруг подобрел, даже обрадовался:

— Как бишь тебя? Вячеслав Ммм-меркурьевич? Вячеслав, значит… Так ты, выходит, с Сенькой учился вместе?! Сенька у нас голова — в художники выбился! Ну, родной, ты мне сам теперь как брат, — пьяница так растрогался, что чуть не прослезился, — и угостил бы тебя по-братски, да вот, сам видишь, сижу на хлебе да на воде… А я уж решил, что ты из участка…

Из пьяных откровений Звонцов сообразил, что перед ним старший брат Десницына Иван: «Ничего себе братец! Нелегал какой-то, возможно, даже беглый. Ясно, почему Арсений так неохотно о нем вспоминал». Вот тут-то у скульптора и возник план очередной авантюры, но для начала Ивана нужно было «подлечить». Звонцов сам предложил отметить знакомство и сходить за «белоголовкой» [99] в ближайшую казенку [100] . Десницын-старший был просто обезоружен такой любезностью со стороны важного господина, и в его отсутствие даже не зарядил всегда находившийся при нем бульдог.

Скульптор капнул себе на дно стопки, Ивану же налил «от души» — граненый стакан до краев, а когда тот, морщась, выпил, проглотил какую-то хлебную корку и ожил, сразу раскрыл ему карты: предложил «поставлять» бронзу с кладбищ по собственному адресу.

— Отсюда до Смоленского рукой подать: что тебе стоит, Ваня? Там и охраны-то толковой нет — сторож с колотушкой, да квартальный раз в год забредет, и то днем.

Десницын-старший не дал ему договорить:

— Стой, а как-кой мне резон? Деньги-то буд-дешь платить?

Звонцов скептически улыбнулся:

— Я же не слепой — у тебя наверняка даже вида на жительство нет. Не боишься, что в полицию доложу? Подумай, доложить недолго.

Иван неожиданно вскочил, будто и не был пьян, схватил гостя за руки мертвой хваткой:

— Да ты знаешь, с кем дело имеешь? Не шути так, скульптор, душу выну!

Струсивший Звонцов потерял голос, только и смог просипеть:

— Понял все! Оставь! Сколько хочешь за работу? Сколько тебе нужно?

Десницын тут же отпустил Вячеслава Меркурьевича, взгляд его опять помутнел, но зато стал алчным.

— А столько, чтобы о деньгах не думать больше — в свое удовольствие жить… Не работать чтоб совсем, и баста!!! Чтоб до самой смерти хватило, чтоб последний рупь на гроб положили… Поч-чему? А наследства оставлять не желаю — НИ-КО-МУ!!!

В звонцовский план не входило особенно-то разоряться на краденые надгробия, но с Иваном он предпочел больше не шутить: «И зачем я его шантажировал? Разве с вором такие фокусы проходят? Теперь он не просто откажется, а еще заставит платить ему дань!»

— Как знаешь, Иван. Адрес тебе теперь известен. Надумаешь принести металл, будут и деньги. Нет — твое дело.

Когда тот напился до бесчувствия, Звонцов уже решил, что пропойца теперь не вспомнит, с кем и о чем договаривался, да и ему тоже стоит забыть об этой сорвавшейся авантюре.

Но забывать не пришлось: вскоре Иван объявился в мастерской Вячеслава Меркурьевича с тяжеленной урной художественного литья. Скульптор отблагодарил вора, не задавая лишних вопросов, и оба остались довольны. С тех пор так и пошло: прощелыга умыкал по ночам металлические украшения со старых могил, а ваятель невозмутимо «творил» из ворованных надгробий «шедевральные вещи» для салона Кричевского. Их все прибывало и прибывало на мансарде, а если на огромном Смоленском одним крестом или ампирным жертвенником убудет — пока еще заметят, да и ночного вора в Петербурге искать, что иголку в стоге сена. Между прочим, сам Арсений, посещая звонцовскую мастерскую, ставшую теперь плавильней и литейным цехом, даже не догадывался, откуда «благородный» друг достает металл для своих творений.

Старый галерейщик сразу повысил гонорары за дорогостоящих бронзовых истуканов, тем более что все условия относительно их выдающихся мужских достоинств были соблюдены — в металле последние казались еще весомее. Для этого наиболее выгодного и в буквальном смысле масштабного дела галерейщик даже снял на свое имя небольшой цех на Литейном дворе Академии, так что иногда Звонцов работал там, но, опасаясь все же попасть в поле зрения коллег с этой хиромантией, мелкие «предмегы» в гипсе продолжал изготавливать в домашнем ателье.