Десницын как-то грустно улыбнулся:

— Ну что же дальше — он сразу сделал тебе выгодное предложение?

У Звонцова предательски закружилась голова: «Черт! Водки бы сейчас…»

— Еще какое выгодное — такую сумму назвал, что у меня во рту пересохло, правда, предупредил, что нужно срочно куда-то с ним ехать и на месте он объяснит суть заказа. Вот тут у меня возникло что-то вроде страха — неужели нельзя сразу сказать, что от меня требуется? В общем, какое-то подозрение в душе возникло, но названная цифра меня загипнотизировала, и я готов был идти за ним, за этой магической суммой, как пес на поводке. Окажись ты на моем месте, понял бы, что со мной творилось! На улице сели в роскошное авто. Спросонья я едва разобрал, куда нас мчит этот черный «руссобалт» — заметил только, как миновали Васильевский, Петербургскую сторону. За Островами незнакомец объяснил, что едем на какую-то «мызу», за город. В темноте я едва понял, что мы пересекли финскую границу, — просто мотор остановился, и «господин» предъявил какие-то бумаги военным. Представляешь? Хоть и условная граница, а ведь нужно было заранее оформить документы на меня! И опять я подумал, какой высокопоставленной персоной должен быть этот «мастер». Потом я слова не проронил до самой мызы: все же было не по себе. Подъехали к двухэтажной вилле. Картина, сказку я тебе, как в пьесах Ибсена. Представь: полумрак белой ночи, корабельные чухонские сосны, среди них деревянный замок в современном стиле, с окнами — витражами, башенка с флагштоком, а дальше дюны и залив! Вот бы здесь поработать, думаю! И чего там только не было! В огромном доме все стены увешаны прекрасными оттисками дюреровских гравюр из «Апокалипсиса», репродукциями «Капричос» Гойи, полотнами неизвестных мне художников на сюжеты Ветхого Завета и из мифологии разных народов. Отдельное помещение под самой кровлей было занято собранием древней скульптуры. Я стал осматривать эту глиптотеку — шедевры бесценные! Но тут наконец вмешался «мастер»: «Не подумайте, что перед вами просто частная коллекция. Здесь не бывает экскурсий. Доступ сюда ограничен, можно сказать, даже закрыт, ибо все изображения богов будут использоваться по назначению, но, разумеется, только после того, как вы приведете их в надлежащий вид, достойный поклонения. Vous comprenez [109] , конечно, что о вашей работе никто не должен знать — это главное наше условие. Возможно, что вам даже придется стать членом нашей ложи, но об этом говорить рано, это еще нужно заслужить. А пока ставлю вас в известность: вас будут регулярно доставлять сюда, так что работать будете прямо здесь». Он еще говорил, что мне оказана великая честь, но и спрос с меня будет соответствующий. Вот когда мне стало окончательно ясно, что я попал в настоящую масонскую ложу. Сам понимаешь, задавать какие-либо уточняющие вопросы было уже поздно и попросту небезопасно. Я кое-что знал об их тайных обществах, копался в разной любопытной литературе о людях, возрождающих древние культы, ищущих абсолют, и часто это связано с темными силами, с кровавыми ритуалами, но мне и присниться не могло, что я окажусь среди этих людей. Мысли у меня были очень противоречивые: попасть в масонские круги очень сложно, но выйти из них практически невозможно, в то же время меня манил столь щедрый куш. Я уже видел себя самым высокооплачиваемым ваятелем Российской империи. О чем тут еще говорить? Я себя так успокоил: что ни делается, все к лучшему. В общем-то я, со временем, привык работать с этими странными людьми, только вот то, что они мне платили, уходило на расходы по хозяйству, на одежду, а главная сумма маячила где-то впереди, по окончании реставрации всех скульптур, но я им верил, не отчаивался, хотя все это испортило мне немало нервов. Себе я почти не принадлежал, и так продолжалось не один месяц. Накануне твоего приезда с последней картиной я по обыкновению работал на «мызе»: как раз восстанавливал ту злополучную Астарту. Я тогда весь издергался, устал порядком — думал-то не о скульптуре, а о том, что наконец-то ты исполнишь заказ и будет сразу много денег. У меня даже руки тряслись, в общем, не успевал я с Астартой, а «братья» меня, надо сказать, иногда поторапливали. И тут пришла мне шальная мысль в голову: «А что, собственно, произойдет, если я заберу ее с собой и дома доведу до ума? Вещь невзрачная, никто и не заметит, пока ее не будет на месте, а я завтра на свежую голову все и закончу. Решено — беру домой». У меня была вместительная сумка, а скульптура оказалась не слишком тяжелой. Я мигом собрался, так что где-то в полночь мотор уже доставил меня в Петербург. Потом ты приехал, я страшно обрадовался, собрался, очень быстро разделался с этим каменным идолом, пока тебя где-то носило. Я не стал ее далеко убирать, просто задрапировал, чтобы в следующий сеанс вернуть в коллекцию. Да я и сейчас уверен, что «братья» и хватиться бы не успели, если бы не твоя чувствительная хохлушка. И откуда только берутся такие дамочки! Что было тем вечером, ты сам, надеюсь, прекрасно помнишь. Когда она уронила Астарту, я даже и не понял сперва, что произошло. Ты тоже молодец, повел себя как истинный джентельмен-утешитель, умчался в туман… А мне что было делать? Я кинулся сначала собирать осколки, пытался склеить, слепить, но что тут можно сделать, скульптура-то была из песчаника… Мне оставалось только беззвучно оплакивать ее и собственную незавидную участь. Идол же разбился вдребезги, просто рассыпался! Понимаешь, уникальная вещь была утрачена, такую копией не заменишь! Как я мог объяснить «мастеру» и всей его масонской братии все, что случилось? Мало того, что древний раритет разбит, так я еще посмел привезти «богиню» к себе на мансарду! За такое легкомыслие, если не сказать кощунство, жестокой кары было не избежать. Я даже не успел придумать, где можно было бы скрыться. Да что я говорю — скрыться от «масонов»! У них длинные руки, слежка друг за другом… Словом, они сразу заметили ее отсутствие. Вечером ты ушел, а уже ночью сюда ворвались. Видел бы ты этих молодчиков — атлеты! Били нещадно, пытали изуверски. Учинили совершеннейший разгром — здесь же было как после извержения Везувия, работы все перебили. Нашлись люди, помогли прибраться — ты-то выжидал, когда можно будет за деньгами прийти… А вышло вон как: все картины пожгли в камине. Тот, что назвался когда-то «мастером», разумеется, руководил всем куражом. Сначала тоже глумился с другими, а потом, когда не оставалось уже ни одной целой вещи, он развалился в этом вот кресле, уставился на огонь в камине. На меня даже не смотрит — презрение хотел показать, что ли, или подчеркнуть свою власть? Только задал вопрос, которого я ждал с того момента, как пришли: «А теперь, ваятель, рассказывай, кто тебе позволил нарушить условия контракта и что здесь произошло? И не вздумай лгать!» Я ему выпалил на одном дыхании: дескать, настолько увлекся работой, что решил взять Астарту домой — думал, ничего не случится, если я ее здесь доделаю — лучше закончить в едином порыве вдохновения, думал, для пользы общего дела, а тут как назло явилась случайная посетительница и случайно же скульптуру разбила.

Арсений встрепенулся:

— Да это же нельзя так оставлять! Ясно, что нужно обратиться в полицию, немедленно…

— Да ты что!!! Совершенно невозможно! Всех, кто видел «богиню», они грозились убить — никто об этом вообще знать не должен. Тебе-то я не мог не сказать.

раз ты косвенный виновник. А что, прикажешь мне теперь из-за этой истории руки на себя наложить? Только грех тогда на тебе будет, Сеня, страшный грех… И еще мне сказал этот старший — он, оказывается, вольный каменщик очень высокого ранга — такое сказал… В общем, придется открыть тайну их ложи: Астарта была святая святых их будущего святилища, финикийская пара к идолу Ваала! Их в древности жрецы вывезли из разрушенного Карфагена. — Вспомнив в нужный момент очередной факт из какого-то сочинения об истории тайных обществ, Звонцов продолжал вдохновенно врать: — Знаешь, сколько жертвенной крови на этих каменных истуканах? «Мастер» мне заявил: «Теперь ты наш раб, пока не искупишь своей вины. Ритуал великого мистического оплодотворения земли без Астарты невозможен. Если вырубишь точное подобие древней, только больше и из настоящего камня, чтобы можно было приносить вечную жертву, тогда спасешь свою жалкую жизнь». Он именно так и выразился — жалкую, понимаешь?! Моя жизнь для них — ничто! Остальные все это слышали, так им показалось мало такой цены за разбитую статую. Теперь «масоны» требуют еще огромную денежную компенсацию, даже сумму назвать язык не поворачивается!

Помня о том, что картин его больше не существует, Десницын осторожно, готовясь принять очередной удар, спросил:

— А что наш заказчик? Он ведь тоже здесь был?

— Конечно! Явился лично, и мне ничего не оставалось, как признаться во всем. Вот кто благородный человек — широкая душа, настоящий филантроп! Не переспрашивал, не терзал, а вошел в мое (в наше, Сеня, в наше!) положение. Просто предложил сразу выплатить этим извергам все, что они требуют, то есть рассчитаться за нас. Представляешь, слову дворянина поверил и размахнулся по-купечески! Разумеется, одно условие он не мог не поставить: нужно заново написать картины…

— Весь цикл заново?

Звонцов посмотрел на художника взглядом, в котором были и укоризна, и мольба:

— Я еще толком не выяснил, наверное, понадобится заключить новый контракт… Это все формальности, Сеня… Понимаешь, теперь у нас есть единственный шанс, а если ты откажешься, погубишь меня и себя.

На свою 9-ю линию Десницын возвращался пешком. Встречный ветер рвал волосы, а в голове как заезженная граммофонная пластинка крутилась одна мысль: «Все возвращается на круги своя».

Как-то Мария, женщина благочестивая и большая поклонница церковного искусства, предложила Ксении посетить «достойную самого глубокого внимания» выставку допетровских икон из знаменитой коллекции Ширинского-Шихматова [110] в музее Училища барона Штиглица. Ксения живо заинтересовалась заманчивым предложением и в свободный от репетиций и спектаклей день, сопровождаемая подругой, прохаживалась по претенциозному зданию в Соляном переулке. На выставке было действительно немало редких икон строгановской школы и северных писем более древнего периода, но она оказалась камерной — все экспонаты разместились в двух зальчиках, очевидно, освобожденных классах, просторный же центральный зал под стеклянным куполом был занят большой экспозицией французского рисунка классической эпохи. Полная духовных впечатлений и настроенная теперь на уединение, балерина хотела было отправиться домой, а может быть, и в храм, но подруга попросила не покидать ее — разве не стоит посмотреть графику Давида и Энгра, чтобы сравнить с их живописными шедеврами из Лувра? Ксения не стала возражать, — у нее тоже возникло определенное любопытство. Если бы не присутствие избранных искусствоведов, художников и немногочисленных эстетов, музейный зал можно было бы назвать пустым, но Ксения нашла, что это даже к лучшему. Она могла подолгу стоять возле каждой работы, погружаясь в свои никому не ведомые мысли. Выставка представляла почти сплошь наброски и этюды обнаженной натуры, рождавшие в неискушенном посетителе весьма противоречивые впечатления. В один из моментов, когда Ксения созерцала очередную «nue» [111] , незнакомый баритон приглушенно заметил:

— Занятное зрелище, мадемуазель, не правда ли?

Чужое вмешательство было для Ксении нежелательно и подействовало как ожог, но в первый момент она даже не обернулась, а стала искать рядом приятельницу: ту словно ветром сдуло. «Наверное, ушла в другой конец зала. Как некстати!» Статный господин лет сорока, который стоял за ее левым плечом, был давно готов к этой встрече и великолепно осведомлен о привычках и пристрастиях балерины. На первый взгляд он казался свободным художником: бархатный берет цвета спелой вишни, просторная блуза, поверх которой белел большой отложной воротник: темно-синий, в тон блузе, атласный бант на шее, ухоженные напомаженные усы, аккуратная заостренная бородка. Под мышкой незнакомец держал ящик — этюдник, полированная поверхность которого эффектно расплывалась разводами благородной древесины. На мастере были брюки из крашеной холстины и массивные ботинки толстой свиной кожи, изжелта-коричневые, со шнурками из такой же кожи. Этот вид показался Ксении достойным внимания: «Колоритный тип: все на нем с иголочки, словно только от портного, почти вызывающе театрально! Ему бы еще ботфорты и кружева на воротник, был бы похож на мушкетера. Что это — поза или подлинная суть?»

— Позвольте представиться: Дольской, Евгений Петрович Дольской, — странный незнакомец почти насильно притянул к губам руку Ксении, при этом сам едва склонил голову. — Восхищен вашим божественным талантом, видел вас во всех партиях. Вы настоящая Сильфида — у вас крылышки за спиной, не замечали? Нужно быть слепым, чтобы этого не видеть!

Балерина грустно улыбнулась: «Начинается! Все поклонники вырезаны по одному шаблону». Она спросила иронично:

— А вы, конечно же, князь и виртуоз кисти? Звучит: князь Дольской! Значит, вас положено титуловать ваше сиятельство?

Поклонник едва коснулся пальцами кончика бородки, стал его поглаживать:

— Фамилия действительно ко многому обязывает, но меня, а не вас, и такой официоз ни к чему. Обойдемся без титулов — мы ведь не в дворянском собрании, правда? А вот живописец я не Бог весть какой, вернее было бы сказать, начинающий художник. Хотя искусство — моя «одна, но пламенная страсть». Вы же, оказывается, не только балерина, но еще и весьма проницательная женщина, и я мог лишь мечтать о такой встрече.

Ксения понадеялась, что если сразу откроет Дольскому свои впечатления от выставки, он, пожалуй, оставит ее в покое.