При этих словах фрау Флейшхауэр оживилась, переспросила:

— Неужели Мефистофелем? — Она еле сдерживалась, чтобы не улыбнуться. — Ну это, наверное, слишком. Молодости свойственно сгущать краски. Хотя коллега Ауэрбах действительно создал вокруг своей персоны этакий ореол мрачноватой таинственности. Но знаете, не относитесь к нему так… — Флейшхауэр остановилась, подбирая подходящее слово, — иронично. Вообще-то он человек странный, о нем ходят разные слухи, но я не привыкла верить молве. То, что он бесподобен как ученый и лектор, неоспоримо. У него вышло множество монографий, он долгое время работал в Англии, затем в Италии, потом в Вене, пока, наконец, мы его не переманили — и то, надо сказать, это стоило большого труда и больших материальных затрат. Будьте к нему снисходительны, к несчастью, этот человек очень плохо видит, он почти слепой. Ну, думаю, в итоге все наладится, ваши взаимные предубеждения рассеются, и вы найдете общий язык со своим куратором.

— Я бы тоже хотел так думать, — Звонцов согласно кивнул. — До сих пор это, увы, не удавалось. Да вот, кстати! На прошлой лекции господин Ауэрбах завел речь о Ницше, о его скандально известном сочинении «Антихрист». Профессор назвал эту работу манифестом антихристианства и основой мировоззрения наступившей эпохи, как он выразился «эры, ниспровергающей религию рабов». После этого он начал критиковать католицизм, а заодно и протестантизм.

Звонцов заметил, что фрау Флейшхауэр неприятно слышать такие слова о религии, ведь она, несмотря на широту и прогрессивность убеждений, все-таки имела репутацию доброй лютеранки.

— Вот и мне эти рассуждения показались если не кощунственными, то, по крайней мере, поверхностными, — поспешно продолжил русский студент. — Ведь в России Ницше очень популярен, и даже гимназисты, не говоря уже о студентах, зачитываются «Заратустрой». Я спросил профессора, не перегибает ли он палку, считая Ницше антихристианином по сути. Вы бы видели, уважаемая фрау Флейшхауэр, с каким выражением лица Мефистофель… герр Ауэрбах бросил: «Что вы имеете в виду, господин студиозус?» Тогда я сослался на мнение одного из наших философов о том, что если бы Ницше чуть больше знал о православной вере, о ее нелицемерной сущности, он, возможно, не считал бы себя антихристианином. В ответ профессор назвал меня русским максималистом и посоветовал не выдавать желаемое за действительное, а еще раз перечитать Ницше в подлиннике. Теперь он мне вообще прохода не даст, что уж там об экзамене говорить!

— А вам известно, что ваш профессор подлинный мастер монументальной живописи?

Звонцов не ожидал услышать подобного — он был искренне удивлен:

— Неужели?! Pardon, madam, но ведь он слепой как кро… э-э-э… Я хочу сказать, он почти ничего не видит на расстоянии. При такой близорукости можно было бы успешно заниматься миниатюрой, но — масштабная живопись? Как у вас говорят: es ist unm"oglich! [13]

— О! Вы ошибаетесь, Вячеслав, как вы ошибаетесь! Старик, надо признать, близорук, но тем парадоксальнее его творческий взгляд. Он видит на расстоянии двадцати сантиметров, потому может писать только в непосредственной близости от холста и предмета, этим и объясняются основные его приемы. Например, он начинает любую работу с угла, а потом фрагмент за фрагментом выписывает скрупулезно то, что может представить целиком только в своем воображении. Глаза профессора так чудесно повреждены (звучит, конечно, нелепо, в известной степени цинично, я понимаю), что при идеальном цветовом чутье ему с расстояния представляется расплывчатая, но манящая глаз красочная палитра, а сама работа создается по принципу яркого витража, она точно собрана из доведенных до совершенства кусочков. Результат превосходит все ожидания по выразительности и — что удивительнее всего! — поражает цельностью. В этом уникальность дара и живописного метода Ауэрбаха. Право же, он создает необыкновенные вещи!

«Так можно только лоскутное одеяло сшить!» — подумал с недоверием студиозус Звонцов.

После утренней трапезы собака по обыкновению покинула свое место, вскочила на стол и принялась доедать не доеденное людьми, а Звонцов уже торопился в Йену.

К этой дороге — тридцать с лишним верст в оба конца (по привычке скульптор с художником переводили «немецкие» километры в версты) — Звонцов уже успел привыкнуть: нужно было ездить в университет по нескольку раз в неделю. Вообще-то, как и положено стипендиату, ему выделили комнату в Studentenheim [14] , но фрау Флейшхауэр была так гостеприимна, что он ни разу не воспользовался этим жильем, даже не знал его точного адреса (тем более что вдвоем с Арсением им вряд ли хватило бы там места). В Йене находились мастерские. куда съезжались со всей Тюрингии будущие художники.

Дорогой скульптор вспоминал о вчерашнем нелепом случае, вернее сказать, небольшой авантюре, которая была на его совести. Стипендиат никогда не забывал о своей идее фикс: найти неожиданный способ заработка. Однажды ему пришла в голову «оригинальная» мысль: сделать слепки с каких-нибудь раритетных произведений в одном из многочисленных немецких музеев, а потом продавать в больших количествах отливки с этих форм. В Веймаре, под неусыпным оком немецкой патронессы, сделать это было невозможно. Выбор пал на Йену: поездку на занятия легко можно было совместить с посещением местного художественного музея и «снятием слепков». И вот вчера, заманив с собой Арсения, которому заранее объяснил технологию «работы» и высокий смысл «популяризации немецких шедевров в России», а также захватив приличное количество пластилина, Звонцов явился в йенский музей на экскурсию. Часа полтора в сопровождении друга он ходил по залам, разглядывая экспонаты. Скоро стала понятна абсурдность замысла: снять сложную форму в подобной обстановке нет никакой возможности. Подыскивая место, куда можно «припечатать» кусок пластилина, Звонцов проклял уже все на свете, в том числе и свою шальную голову. Наконец сошлись на том, что не важно, какой это будет оттиск, важно сделать ДЕЛО. Тут Звонцову на глаза попался зауряднейший натюрморт с совершенно незаурядной, пышной барочной рамой стиля Людовика XV [15] в немецкой трактовке. Он попросил Арсения «подежурить» у входа в зал, а сам прилепил пластилин к раме и стал с остервенением вмазывать в рельефную поверхность. За спиной вскоре послышался шум: шаги напуганного Арсения и громкий топот бегущих в сопровождении полицейских смотрителей. В панике друзья выдирали пластилин из рамы вместе с позолотой и грунтом, причем часть «замазки» так и осталась среди резных завитушек. Звонцов присел на корточки, почему-то решив, что так его могут не заметить, и поскакал к выходу — выглядело это просто уморительно, тем более что довольно высокий Арсений удирал, едва пригибаясь. Тем не менее русским озорникам каким-то чудом удалось уйти от погони — на улице они просто скрылись в толпе. Арсений успел обозвать Звонцова идиотом, который когда-нибудь «доиграется», и немедленно отправился обратно в Веймар. Уже входя в аудиторию, Звонцов подумал, что если бы, не дай Бог, их поймали, могли бы крупно оштрафовать или даже выдворить из страны.

По утрам всегда был обязательный практикум — рисунок.

Очередное задание — этюд головы «в две натуры», то есть изображение головы, в два раза больше человеческой, и все ошибки на нем видны в два, а вернее, в десять раз лучше, потому что мельчайшие детали увеличиваются в проекции. Натурщиком был грустный, измученный жизнью старичок. Трудность задания заключалась в том, что поверх карандашного рисунка нужно было сделать тушевой в сложной технике Дюрера. Работа в студии завершалась, многие студенты уже приступили к работе тушью, а Звонцов все никак не мог разобраться с пропорциями натуры. Он нарисовал старику прямой греческий нос, тогда как у того, наоборот, нос был вздернутый, что придавало лицу добродушное, детское выражение.

В аудитории внезапно появился профессор Ауэрбах. »Черт его дернул появиться на занятиях рисунком! — Вячеслав с трудом скрывал раздражение. — Занимался бы своей любимой философией, так нет — он лишний раз решил напомнить нам о своем кураторском статусе! Может, он вообще гений-универсал? И материализовался из ничего — настоящий бес!»

«Мефисто» подходил к каждому планшету и начинал рассматривать его от левого нижнего угла — вверх. Выглядело это забавно, но было и нечто мистически-трагичное в том, что он исправлял, что видел. Всего планшета Ауэрбах не обозревал никогда, сосредоточивался только на деталях. Именно поэтому его исправления получались необыкновенно точными.