Шрифт:
Я слышал также со стороны дороги мычание приближающегося стада, которое гнали на полдни, и пистолетные выстрелы длинных пастушеских кнутов с волосяным концом.
Абонна все лила и лилa мне в глаз воду. Вот и все! Правда ведь, мой дорогой?
Наконец она убрала руку и тихо сказала, улыбнувшись куда-то в сторону:
— Карл Иванович. Карл… Иванович… нельзя не читать это… «И я биль золда, и я носиль амуниций… — Она нахмурилась и повторила совсем тихо: — И я биль золда…»
А потом, уже совсем успокоившись, я снова стоял на безопасном расстоянии от падающих сверху кирпичей и обломков кладки и видел, как однорогая корова нашей соседки, напуганная грохотом, множеством народа и ломающимися деревьями, неожиданно кинулась в самую гущу происходящего, и оборвавшийся березовый сук с шумом упал на нее сверху, и она рухнула как убитая на землю и затихла, даже не пытаясь встать. Купола лежали у подножий исковерканных берез, лопнувшие, раздавленные, с засиженными птицами, погнутыми крестами и запутавшимися в них ветками с глянцевитыми листьями, дрожащими в ярком июльском солнце… Вокруг церкви стояли бабы, мелко крестились и вытирали слезы.
«…ты покажешь также начальника, скачущего с поднятым жезлом к вспомогательным отрядам, чтобы показать им то место, где они-необходимы. Итакже реку, и как в ней бегут лошади, взбивая взбаламученную воду пенистыми волнами, и как мутная вода разбрызгивается по воздуху между ногами и телами лошадей. И неследует делать ни одного ровногоместа, разве только следы ног, наполненные кровью…»
Корова лежала около груды битого кирпича и перебирала ногами. Подбежал раздраженный, в запыленном френче старик, распоряжающийся разрушением, и прежде всего убрал ветку, накрывшую корове голову. Затем присел на корточки, умело и не спеша коснулся пальцами ее вымени, вздохнул и начал привычно и по-мужски сильно доить ее. Тугие струи молока с шипением ударялись в землю.
Кончив доить, старик с трудом разогнулся и отошел в сторону, стряхивая молоко со своего защитного френча.
Корова тяжело и неловко поднялась, постояла немного, опустив голову, и, пошатываясь, побрела вниз по склону.
Я смотрел ей вслед, и в ушах моих, как эхо, звучали слова, только произносимые почему-то мужским голосом: «И я был золдат… И я был зоддат…»
Что такое, по-вашему, русский характер? Его достоинства и недостатки?
Какой Ваш любимый композитор? Почему?
Мать спрыгнула с подножки трамвая и побежала через улицу. Она была без плаща и через секунду вымокла насквозь.
Подойдя к типографии, поправила мокрые волосы и вошла в проходную. Вахтер молча рассматривал ее пропуск. Мать нетерпеливо сказала: «Я спешу…»
Вахтер хотел ей что-то возразить, но, взглянув на ее мокрое платье и осунувшееся лицо, сказал: «Да, дело, конечно, сейчас самое главное…»
Через небольшой коридор она выбежала во внутренний двор. Дверь напротив, лестница на третий этаж, полуоткрытая дверь корректорской… И в пустой комнате — только Милочка, совсем молоденькая, блеклая, испуганно обернулась, когда мать вбежала в комнату.
— Что, Мария Николаевна?
— Где сводки, которые я сегодня вычитывала?
Мать бросилась к своему столу.
— Я не знаю… Я ведь только неделю… — почти прошептала Милочка, понимая, что что-то случилось. — Я сейчас…
И она выскочила из комнаты.
Мать тщетно хваталась за стопки гранок, торопливо просматривала их и что-то говорила сама себе, беззвучно шевеля губами.
В комнату вошла большая, полная женщина. Из-за её спины выглядывала Милочка.
— Маруся, что? Именно в утренних сводках?.. В собрании сочинений? — Женщина говорила густым, чуть охрипшим от волнения голосом и вдруг почти взвизгнула, но добро и как-то беззащитно-участливо:
— Не нервничай! Маша!..
— Значит, они уже в работе, — почти спокойно сказала мать и потерла виски пальцами. — Я, наверное, опоздала.
— Конечно, уже с двенадцати часов печатают, — как большую радость сообщила Милочка.
Мать направилась к двери, но Елизавета Павловна остановила ее:
— Но это же не беда… Ты зря нервничаешь!
Потом эта могучая женщина распахнула перед матерью дверь и повторила:
— Не беда…
Они молча шли по пустому коридору, и неожиданно Милочка заплакала.
— Замолчи, идиотка! — мрачно сказала Елизавета Павловна и положила руку на плечо матери.
— Но ведь в таком издании… Это же такое издание, — бормотала идущая за ними Милочка.
— Ну и что? Какое такое особенное издание? Любое издание должно быть без опечаток! — резко сказала Елизавета Павловна.